Лев Яхин-Боазов и Боаз-Яхинов. Кляйнцайт

Британский романист американо-еврейского происхождения Расселл Хобан — это отдельное явление в англоязычной литературе, магический сюрреалист, настоящий лондонец, родившийся в Пенсильвании, сын украинских евреев, участник Второй мировой. Сперва Хобан писал только для детей, но с 1973 года — как раз с романов «Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов» и «Кляйнцайт» — он начинает сочинять для взрослых, и это наше с вами громадное везение. По-русски у Расселла Хобана выходило две книги — «Мышонок и его отец»...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

629 ₽

Купить

Рейтинг LiveLib

3,9

47 оценок

5
32%
4
45%
3
19%
2
2%
1
2%

Ваша оценка

Прочитали 56Хотят прочитать 227

Рецензии

marina_moynihan
20 августа 2011
Рассел Хобан — американский писатель с внешностью доброго гнома, который известен почему-то как фантаст. Это тот случай, когда внешность, может, и не обманчива, зато репутация — всяко. Вот «Кляйнцайт» начинается совершенно в духе «Пены дней» — этот самый Кляйнцайт ложится в клинику, когда ему начинает причинять боль собственная гипотенуза, а позже принимаются шалить и асимптоты. Парню с соседней койки не легче — у того диагностировали опухание гондураса спектра. Но Кляйнцайт просто так не сдается; он запросто болтает с Богом, Шивой (две разных сущности), Смертью, Словом, Клиникой, Фукидидом и мистической Жёлтой Бумагой, и сложно уловить момент, когда недоумение перерастает в безграничное приятие этого мира. «Кляйнцайт» — метароман, конечно, и можно расстаться с ним очень прохладно, если не напоминать себе об этом «мета-».
Все происходящее — боли неизвестного происхождения, положение в палату, откуда не выписывают, спонтанная покупка металлофона и спонтанный дауншифтинг героя — проще всего трактовать как метафору творческих мук. Но всё чуть сложнее, потому что случай Кляйнцайта — не графоманский ступор, когда не могущий опростаться мучает жёппу, и не остолбенение поэта, которому было дозволено увидеть оголенную лодыжку музы. Здесь идёт речь о том, как болезненно открываются человеку законы созидания; а Жёлтая Бумага поддает жару дзенскими коленцами вроде «слова останутся на листе, если их не записывать». Короче, творец не ведает, что творит, и прочие наблюдения за писательской кухней — не той, что на рабочем столе и в черновиках, а гораздо глубже.
Есть в романе линия, которая не то опровергает предположение о банальных муках творчества Кляйнцайта, не то подтверждает его. Хобан напоминает о том, что миф об Орфее не заканчивается окончательной утратой Эвридики; о том, что было еще растерзание, была оторванная голова Орфея — гнилая, слепая, совсем не такая, как на картине Уотерхауза, беснующаяся и изрыгающая пророчества на Лесбосе, плывущая против волн. Дикие и прекрасные рассуждения героев об их видении мифа — кульминация романа, которому, в общем-то, большая сюжетность только помешала бы. Как итог — лучшая из прочитанных мной книга о том, как в тёмной комнате слова на ощупь соединяются в текст, а ноты — в мелодию, об интуиции и рэндомности творчества вообще. Лучшая и, пожалуй, самая необычная.
Читать далее
22 понравилось
590
peterkin
3 июля 2019
Если коротко, то: отлично. Почти по Лотреамону: встреча глокеншпиля и строительной каски в ванной... Ну, что-то вроде того, благо, формул можно придумать множество.
Недавно перечитывал французский и не очень авангард (примерно с конца XIX века и до 1970-х) и как раз страдал, что какие-то они там почти все не основательные. Как мыльные пузыри - пена в чашке бурлит весело, мешать её палкой-выдувалкой тоже увлекательно, надувать - целое приключение, потом летит красиво... и - всё, ничего нет. Я не считаю, что это плохо, в Жарри, Арто и прочих очарования даже больше, чем в мыльных пузырях. Но, вот, не основательно.
Зато оказался очень основательным Расселл Хобан. Вроде всё так же феерично летает, переливается и искрит, как у французских проказников, а вроде такая мощная штука, что скорее иголки поломаешь, чем проткнёшь.
(тут уже просится что-нибудь про "сферический сюрреализм в вакууме", но я не буду, потому что он не в вакууме, да и сюрреалистом Хобана, кажется, назвали больше для удобства)
Таки к делу.
"Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов"
Вроде сказка-притча, а вроде всё "по-взрослому" и без поп-притчевой слащавости. С одной стороны, на обложке правильно пишут, что сверхъестественного в книжке - "лишь то, что действие происходит в мире, где львы давно вымерли". Это правда. При этом, с другой стороны, там всё как-то очень уж как во сне - герои барахтаются в своей реальности, не очень понимая, что и зачем делают, все всё теряют (вещи теряют, родных людей теряют, даже местами язык теряют), кто-то что-то находит, то новое, то ранее утерянное (вещи, людей, язык, угу) - чтобы вроде бы найти Льва, которого нет, потому что не может быть, но который всё равно есть, - чтобы потерять Льва, найдя друг дружку. И когда находят друг дружку, всё как-то меняется и остаётся чистый реализм без налёта сновидения, только никто не понимает, что это было и какого чёрта.
Совершенно блестящая штука, я тоже ничего не понял. Зато по ходу чтения всё время вспоминал, что прошлые люди (в античности и в средневековье) считали, что львы спят с открытыми глазами (см., например, у Т. Х. Уайта в "Средневековом бестиарии") - потому и лепили их на всяких въездах, входах, дверях и окнах, а не только потому, что лев - котик и страшный. Это тоже добавляло онейроидности происходящему. Может, вообще всё Льву и приснилось. И да, Лев в реальности романа выглядит фантастичнее самой реальности романа, в которой нет львов.
"Кляйнцайт" - ещё более дивная вещь. Если в "Льве..." всё терялось-находилось-терялось-бурлило-терялось-находилось и, в общем, можно сказать, что это история поисков и потерь, закончившаяся обретением, то тут всё наоборот - всё находится и находится, и находится опять (вещи, люди, язык - в этом случае в том же значении, что "поэтический язык Пушкина", например), находится не там и не так, и не то, но находится снова... В общем, тут поиски начинаются с разных небольших обретений и не факт, что когда-нибудь закончатся (в конце ничего нету про "жили долго и счастливо и померли в один день").
Жизнь у Кляйнцайта какая-то была, потом почти перестала быть, потом переродилась. Любовь и Смерть он нашел в ходе повествования. Ну, всё, слава богу, есть. Можно продолжать.
Про Орфея и игры с гипотенузами писать не буду, эти камешки интереснее наедине с собой вертеть.
Читать далее
17 понравилось
757
apcholkin
9 ноября 2024
Осеннее обострение гипотенузы

Недочитал… Уж и не припомню, когда я бросал читать книгу. Но тут не смог. Тридцать страниц первого романа и пятнадцать страниц второго – это максимум, что я осилил. Я боролся. Изо всех сил. Я обещал себе прочитать ещё десять страниц. Но было то же самое – не просто скучно и неинтересно, а было неприятно на физиологическом уровне. Нет, никаких ужасов и скабрезностей, но – отталкивающие персонажи, отталкивающие события в их жизни, отталкивающая манера письма. А манера у обоих романов редкая – аллегория. Видимо, у меня аллергия на аллегорию. Причём не аллегорическая аллергия, а самая что ни на есть настоящая, незаёмная аллергия на аллегорию. Может быть, осеннее обострение? Невозможно проверить, так как я уже и не помню, когда в последний раз читал аллегорию.
Стал соображать, чтó я знаю про аллегорию? Это когда пишут «Отец» – и это не конкретный отец, а вообще Отец, символический. Это когда Кляйнцайт попадает в больницу с расстройством здоровья, а в аннотации поясняют, что «болезнь Кляйнцайта – метафора, условие человеческого бытия в странном городе, состоящем из Лазарета и Подземки». Видите, опять эти прописные буквы, верный спутник аллегории! Вот ведь Рассел Хобан, приближаясь к своему пятидесятилетию, дал жару! Дал сплошную жаркую аллегорию – и на жизнь, и на город, и на всё. Даже расстройство здоровья у Кляйнцайта аллегорическое:
«– По виду у вас гипотенузное. И чуточку диапазона, возможно. Мочитесь в две струи?..»
«…Анализы показали уровень децибелов – 72, светочувствительность 18000 и отрицательную полярность – 12%. Полярность Сестре не понравилась, та могла сдвинуться в любую сторону, да и децибелы оставляли желать лучшего. Но зато светочувствительность у него! Её видно в этих усталых глазах, подумала она…»
«– О гипотенузе нам известно не до ужаса много, – сказал доктор Розоу. – Да и о диапазоне, если уж на то пошло. Можно всю жизнь прожить, даже не ведая, что у вас есть то и другое, но уж если они взбрыкнут, неприятностей не оберёшься».
Не стóит и говорить, что в «Кляйнцайте» думают и разговаривают вещи, совершенно по-лейбницовски: «Кляйнцайт откинулся спиной на койку. Койка вздохнула. Мой, сказала койка. Как долго я ждала. Ты не похож на других…» Это тоже, наверное, аллегория.
Оба романа написаны ровно пятьдесят лет назад. Что изменилось в мире аллегорий? Наверное, ничего. Жизнь продолжается, аллегории вечны. Но с хобановскими аллегориями у меня паззл не сложился – вырезы другие.
Отмечу, что оба романа – аллегории, но отличаются вот чем. Простые человеческие отношения и своеобразный интерес автора к интимным сторонам жизни имеется в обоих, но «Лев Боаза» написан со звериной серьёзностью (он же про львов), а в «Кляйнцайте» много английского юмора (он же про болезни), например, такой фрагмент (из того, что я успел прочитать):
«– Может, замечали, что люди в последнее время выглядят иначе? Должно быть, болваны меняются.
– Болваны, – сказал Кляйнцайт, – о!
– Сначала меняются болваны в витринах, – сказал Очаг, – потом люди.
– Не думал, что это кто-нибудь замечает, кроме меня, – сказал Кляйнцайт. – Болванов, может, создаёт Бог. Людей создаёт человек».
Беккет был бы доволен. Любители Беккета довольны Хобаном и тем, что Беккет был бы доволен Хобаном. Но помимо такого приятного абсурда… – начинай читать рецензию с начала.
Читать далее
14 понравилось
103