У Саши была одна странная мечта насчет старости. Ему хотелось, чтобы когда им с Леной стукнуло лет так под шестьдесят, у них был бы загородный домик, и вокруг домика был сад и огород. Вообще он не был большим фанатом всяческой растительности, но знал, что по старости тянет к земле, и вообще есть в этом какая-то медитативная радость. Из-за того, что летом работы нет, вся работа — это сад, дом и прочие бытовые заботы. Саше казалось, что есть в этом какая-то романтика: вот просыпается Лена, влезает в старенькие тапочки, ставит чайник и выходит на улицу покормить собаку. В ёмкости за ночь скопилась дождевая вода, поэтому Лена заходит за дом, чтобы помыть в ней миску — а там седой, чуть сгорбленный от сидячей работы Саша в старой куртке любовно срезает сухие ветки с какого-нибудь дерева, предположим, с вишни. Саша понятия не имел, срезают ли у вишни ветки, но почему-то ему очень хотелось, чтобы всё было именно так. И занимается он этим не потому, что так надо, а потому что работы много и можно браться за любую, какую хочется или какая попадется под руку. Он, может, вообще в баню шёл забрать забытый там вечером на гвоздике крестик, и тут ему на глаза это дерево попалось. И Лену он бы не видел, потому что у неё отцовский талант подкрадываться бесшумно, но знал бы, что она стоит там и смотрит на него, и умирает от нежности к нему, к этой вишне, к этому утру, и он умирал бы вместе с ней, и чувствовал, что все эти долгие-долгие годы осторожных притирок друг к другу, вечного поиска компромиссов, жертв, уступок, мучительных, но удачных попыток ослабить броню вокруг своего эго вылились в то, что они оба могут вот так стоять, любить и больше ничего не бояться.
5 понравилось
