От До до До. О чем не пишут музыкальные критики

В этой книге, открытой совсем не за этим, а потому что там что-то было про Курентзиса, самая интересная глава оказалась о другом человеке музыки, Дмитрии Чернякове. Мгновенно влюбившись в него, неформального вида гения (дважды он был назван лучшим оперным режиссером мира) с привкусом психа, именно после того, что я о нем прочитала в этой книге, я начала смотреть что он делает в опере. И незамедлительно сошла с ума в дополнение к тому, что уже и так со мной произошло. Я просто оставлю тут пару эпизодов из рокового издания о том, как Дмитрий приходил на интервью:

⠀⠀...Я что-то язвительное спросила о Вагнере, и Митя вдруг взвился, вскочил и обежав стол вокруг, стал барабанить кулаками по клавиатуре компьютера. Я тоже впала в бешенство и мы натурально сцепились в драке. Мы так колотили друг друга и орали, что в кабинет постучались. "Вы что тут с ума сошли что ли?" Молча, тяжело дыша, мы не глядя друг на друга, но обоюдно кипя от возмущения (Митя обиделся за Вагнера, а я на то какая невоспитанная пошла молодёжь), мы спустились на лифте с 6-го этажа, выскочили на Пушкинскую, потом на Столешников переулок, и начали мутузить друг друга как школьники.
⠀⠀По центру переулка поднимался Юрий Соломин, видимо шел из Малого театра домой на Патриаршие. И вот я решила лягнуть Митю изощренным способом, но тот увернулся, и я ногой задела Юрия Мефодьевича! Я обомлела от ужаса, онемела. Соломин видимо решил, что мы два бомжа из угловой пивной, в народе называемой "Ямой". Меня поразило какой Митя оказался не по росту сильный и накачанный. Пообещала Мите, что интервью незамедлительно выйдет. Он довольно галантно проводил меня до редакции. В знак примирения он сказал мне что часто ходит здесь и почитывает нашу газетку.

Вызвала Митю на интервью. Был апрель, слякоть. Часа в четыре он пришел в мою хорошенькую квартирку на 3-й Ямской-Тверской, сразу направился к маленькому хорошенькому новенькому диванчику и прямо в грязных ботинках завалился спать. Из редакции уже названивали, я отвечала что Митя все еще спит. В итоге мы кое как успели. Когда через пару часов он проснулся, я покормила его специально купленными деликатесами, он уплел всю клубнику, еще он любил моцареллу, но я не смогла ее достать. Пока он уплетал клубнику, я делилась впечатлениями <от минувшей премьеры "Китежа">. О том, как тонко он выбрал тему дачи, той, советской, этого укрытия, этого убежища, этого советского эдема. Где никто не мог отобрать у нас нашего личного прямого, теплого солнца на жалком крошечном участке земли между грядками. Рая, к которому единственно и мог стремиться наш несчастный народ. Митя, кинув в миску последний черенок от клубники, откинулся в кресле и, прижавшись к холодильнику затылком, запел:
⠀⠀⠀Ах вы, цветики нездешние,
⠀⠀⠀Не прогневайтеся, милые!
⠀⠀⠀Будет, будет мне вас наломать, нарвать
⠀⠀⠀Будет мне из вас венок сплести!....
И совсем почти уже шепотом:
⠀⠀⠀Приходи, моя смеретушка,
⠀⠀⠀Гостюшка моя желанная,
⠀⠀⠀Приведи мя в место злачное,
⠀⠀⠀Где жених упокояется...
Из его глаз катились огромные, прямо таки киношные слезы. Честно сказать, я немного испугалась. Чтобы сбить хичкоковский морок, стала суетиться с чайком и угощениями. Он был похож на психа. И вот мы переместились в кабинет. Еле успевала за ним стучать по клавишам, ведь он так много рассказывал интересного о Гергиеве, который был (и остаётся) фигурой крайне закрытой, и о том как он, Митя, тщательно и мучительно продумывает свои спектакли до последней мелочи, благодаря чему его на репетициях часто осеняет и какие-то картины ему являются "как предутренний сон". И как он старается не очень рефлексировать, если артисты не полностью включаются в действие. Все было прекрасно. Но какой-то черт снова дернул спросить меня о Вагнере........
⠀⠀— А что, вы считаете что его оперы все еще можно ставить? Или дело уже швах?
Моя клавиатура снова была поколочена Митиными кулачками.
⠀⠀— Как вы можете так говорить о Вагнере! — вопил он. — Я вообще отказываюсь обсуждать с вами что-либо в таких категориях!
Я хотела отпихнуть его от компьютера в угол, но вдруг он схватил мою левую руку и впился зубами в запястье. Как я понимаю ради шутки, но он не рассчитал. Я побежала в ванную опустить синюю кровоточащую руку под холодную воду и рыдать. Я выла, свесив сопли до раковины минут 15, и мне было все равно что в дверях ванной стоит и с большим интересом наблюдает за мной Митюша.
Я не услышала ни одного слова в утешение. Раздался очередной звонок из редакции, я умылась холодной водой и мы по-деловому закончили интервью по строго заготовленным вопросам.
Когда закончили, вышли в коридор, где как звезды к потолку были приделаны лампочки.
⠀⠀— Давайте полежим немного на полу, — неожиданно сказал Митя.
Мы как трупы пролежали на полу минут 15. Пришлось соврать что заболело сердце и послать Митю за валидолом, после чего быстро выпроводить, надо было срочно заканчивать интервью. Назвала его "Китеж золотой".

Нет, с Митей определенно не соскучишься. Однажды я заметила его с кем-то у метро. Дружески махнула ему рукой, и прошла мимо, но заметила что он увязался следом. Не зная зачем и почему рванула, стукнулась о турникеты, пулей вниз. Навстречу неторопливо идет Митя. Таким образом он, значит, пробежал все расстояние еще быстрее меня. Я возмущенно гаркнула на него:
⠀⠀— Идиот!
⠀⠀— Старая дура! — раздалось еще громче в ответ.

Свое увлечение музыкальным театром Митя называл блажью, средством реализации маний. Я в шутку попросила поподробнее про мании. Он перечислил их совершенно серьезно, четко формулируя, делая паузы между пунктами:
⠀⠀— Походка Жанны Моро.
⠀⠀— Сила и страстность вагнеровских певиц.
⠀⠀— Сиплый голос, сутулость и волоокий взгляд Греты Гарбо.
⠀⠀— Грандиозность и наивная красота немого кино.
⠀⠀— Композитор Антон Веберн: его короткие, трех-четырехминутные оркестровые пьесы производят гормональные сдвиги.
⠀⠀— Невероятные, нечеловеческие архитектурные утопии времен Сталина и Третьего рейха.
⠀⠀— Архитектурная завершённость балетов Баланчина.
⠀⠀— Арто.
⠀⠀— Виткевич.
⠀⠀— "Головокружение" Хичкока.