Как мыши кота хоронили (Сказки, стихи, баллады)

Пишу эту рецензию в "Чёрную пятницу" - 13-го числа. Я так и думал - в этот день вспомнить что-нибудь крайне страшное и мрачное. И вот ведь, ни Стивен Кинг, ни Лавкрафт, ни кто-нибудь еще из мастеров "ужасного" жанра одержал верх, а наш певец русского романтизма - Василий Андреевич Жуковский.

Как я уже писал в других рецензиях на произведения этого автора, он в поисках интересных сюжетов, жертвовал оригинальностью, и брал за основу удачные вещи западных авторов, переделывая их на славянский манер, насыщая русским духом. А, поскольку тон в те времена задавали немецкие романтики, то и Жуковский чаще всего заимствовал сюжеты у них. Так донором для "Лесного царя" стала баллада Иоганна-Вольфанга Гёте "Король эльфов". Немецкий романтик тоже не сам выдумал сюжет, позаимствовав его из датского фольклора.

Правда, наш Василий Андреевич решил с эльфами не связываться, отойдя от фэнтезийного вектора сюжета, знал бы он какую ошибку совершает, и просто сделать представителя мистических сил лесным царем. Этот ход можно считать фактом славянизации европейского материала, а, как известно, это и было главной целью нашего поэта.

Получился очень мощный, наполненный нотами тревожности, напряженности и фатальности маленький шедевр. К сожалению, я не знаю так хорошо немецкий язык, чтобы сравнивать, насколько удачно справился с задачей Жуковский, но попробовал вслух прочесть несколько строф, и должен признать, что сам строй и звучание немецкого языка создают более зловещую картину. Deutsch sprechen в принципе очень хорош для мистических вещей, может потому мистическая тема так востребована в немецкой литературе.

Но и у Жуковского на гораздо более мягком русском языке получилось передать весь трагизм описываемой ситуации, показать размытость между реальным и фантастическим мирами, подчеркнуть предчувствие трагического финала, создать высокое эмоциональное напряжение.

Жуковскому удалось очень тонко почувствовать трагичность предсмертного ужаса, поэтому он несколько изменил сюжетную линию произведения. Дело в том, что у Гёте не только ребёнок видит короля эльфов, но и отец, поэтому он пытается как-то приободрить ребенка, защитить его. У Жуковского только ребенок видит Лесного царя, отец не понимает его и думает, что сыну или привиделось, или он просто бредит от страха, и тем более ужасными кажутся предсмертные переживания ребенка, оставшегося практически в одиночестве перед темными силами, пытающимися его заполучить, и тем трагичнее воспринимаются финальные строчки:

Ездок оробелый не скачет, летит; Младенец тоскует, младенец кричит; Ездок погоняет, ездок доскакал... В руках его мертвый младенец лежал.

Если подумать, эта баллада и о сегодняшнем дне тоже. Как часто случается, что нашим детям нужна помощь, они пытаются докричаться до нас, дать нам понять, что их страшит и мучает, а мы не видим всего этого своим "взрослым" зрением, успокаиваем их банальными речами, и не приходим на подмогу тогда, когда это им нужнее всего. А потом не знаем, кого винить...

Василий Андреевич Жуковский был великий мастер из минимума данного выжимать максимум возможного. Поэтому в поисках сюжетов, он частенько переработывал произведения западных авторов, но из одного оригинала он умудрялся делать по две собственные версии.

Так баллады немецкого романтика Бюргера "Ленора" хватило Жуковскому для создания парных баллад - "Людмилы" и "Светлана". Про "Людмилу", которую можно считать старшей сестрой, ибо родилась она в 1808 году, я уже писал, теперь черед младшей, 1812 года рождения, - "Светланы".

Чем же отличаются эти сестры друг от друга? "Людмила" строго соответствует оригинальному сюжету, от баллады Бюргера её отличает только национальный славянский колорит, внесенный Жуковским. Но она остается такой же мрачной романтической балладой с трагическим финалом.

По прошествии четырех лет автор созрел для того, чтобы уже посмеяться и над Бюргером и над собой. Он снова берет сюжет "Леноры", снова влюбленная девушка, снова смерть жениха, но в этот раз всё оказывается не всерьёз, всё только приснилось и привиделось Светлане, жених оказывается живехонек и финал баллады более, чем счастливый - всё заканчивается свадьбой.

Однако, Жуковский не просто так решил в этот раз всё переиначить. Если в редакции "Людмилы" под осуждение автора попадало богохульство и греховность призывания смерти, то в "Светлане" острие авторской сатиры направлено против суеверий, выражающихся в разного рода гаданиях.

Раз в крещенский вечерок Девушки гадали: За ворота башмачок, Сняв с ноги, бросали;

Кто не знает эти строчки, ставшие крылатыми. Уверен, если спросить у не слишком читающей публики, кому они принадлежат, большинство скажет, что автор - Пушкин. Ан нет, их написал Жуковский, с них и начинается "Светлана".

"Светлана" стала самым удачным и лучшим произведением, вышедшим из-под пера Василия Андреевича, написано оно сочным языком, с умело использованными историзмами и архаизмами, с непередаваемой мелодичностью, что бывало крайне редко в русской поэзии допушкинского периода. Правда, баллада сыграла и оригинальную шутку со своим автором - в литературных кругах за ним на долгое время закрепилось прозвище... "Светлана" :)

После того, как я "разобрался" со сказкой Жуковского про царя Берендея и иже с ним, я заинтересовался другими сказками этого автора, а их у него оказалось еще с пол-десятка, может их и больше, но в моем сборнике - где-то так. Кроме уже упомянутого Берендея, была большая сказка в стихах об Иване-царевиче и сером волке, классический сюжет с небольшими изменениями - версия Жуковского. Ну, и несколько переделанных сказок Шарля Перро. Про Кота в сапогах, Мальчика-с-пальчик и Спящую царевну - все, как у француза, только в стихах, а вот последняя из сказок - "Три пояса" - вызвала самый большой интерес.

Своеобразие этого произведения в том, что, во-первых, оно прозаическое, а во-вторых, это единственная попытка автора переложить известную европейскую сказку на русский лад. Дело в том, что "Три пояса" - это вариация "Золушки", только очень-очень по русски.

Начнем с того, что главную героиню, которая и выступает в роли дурнушки, зовут Людмила. У неё есть, нет, не сёстры, а две подруги - Пересвета и Мирослава, заносчивые и эгоистичные красавицы. В роли прекрасного принца выступает юный князь Святослав, сын Владимира "Красно Солнышко". Ну, а тот самый бал заменен на смотрины невест для Святослава со всей Руси-матушки.

Перед смотринами Людмила с сёстрами натыкаются в лесу на спящую старушку, с виду чистую Бабу Ягу, красавицы хотели над той посмеяться, а Людмила вступилась, шалаш ей построила, чтобы от солнца прикрывал. Эта-то бабка и выступает в сказке Жуковского в роли феи, а вот вместо хрустальных туфелек она предлагает всем девушкам по поясу, красавицам - в дорогих каменьях, а Людмиле - чистый белый.

Ну, а дальше всё более-менее как в сказке Перро: Святослав (принц) увидел Людмилу, хотя та и не лезла в первые ряды, пряталась за спинами более наглых кандидаток в невесты, и влюбился в неё по уши. Да и все придворные тоже, да и старый князь Владимир (добрый король) были очарованы свежей и чистой, как её волшебный пояс, Людмилой.

Но подруги быстро прочухали, в чем кроется тайна привлекательности милой Люды и пояс у неё похитили. Тут, как положено, поборолось добро со злом, поборолось, но победило, а как же иначе в сказке-то? В общем, закончилось всё распрекрасно, Людмила вышла замуж за юного князя Святослава и я там был, мёд-пиво пил.

Если честно, я не понял намерений нашего прославленного поэта, такая откровенная переделка известной сказки выглядит крайне аляповато и неуклюже. Зачем понадобился этот псевдорусский антураж, мода такая была, а своих родных сюжетов не хватало? Ну, так надо было подумать покрепче, про Берендея же сложилась сказка, а вот у Александра Сергеевича так и фонтанировало.

Я слыхал, что Пушкин начинал писать свою искрометную поэму "Руслан и Людмила" как пародию на творения Жуковского. Поэтому я думал, что не слишком популярное для XIX века имя Людмила для главной героини он позаимствовал у жуковской Золушки, ан нет, это, скорее, Жуковский позаимствовал у Пушкина - "Руслан и Людмила" написана в 1820 году, а "Три пояса" в 1826. Так что имя это было нарасхват у авторов, обращавшихся в древнеславянской тематике.