Сюзанна не дала мне совершить то, на что я была способна. Вместо этого она выпустила меня в мир,как собственный аватар — девочки, которой она уже никогда не станет. Она уже не будет учиться в школе-пансионе, зато я буду, и она запустила меня подальше, будто спутник собственной несбывшейся личности.

Мои глаза уже привыкли к рисунку разложения, поэтому мне казалось, что я снова вернулась в круг света.

Я представила, как Тамар с ленточкой на шее лежит на ковре в какой-нибудь крошечной квартирке в Пало-Альто. И отца, который… смотрит на нее? Сидит в кресле? Как непристойно искрит её розовая помада. Я не могла её ненавидеть. И отца – не могла. Оставалась только мать, которая все это допустила, мягкая и податливая, как тесто, мать. Которая давала ему деньги, готовила ужины, неудивительно, что отцу захотелось чего-то другого – нестандартных мнений Тамар, её жизни, похожей на телепрограмму о лете.

Сама я тогда только училась… высмеивать себя, чтобы опередить других.

… меня подспудно тянуло к ней, как всех нас тянет к красоте.

Некоторым девчонкам легко быть милыми.

Понятно, почему мальчишка презрительно отвернулся, заметил, наверное, как я изнываю. Прочёл на моём лице неприкрытый голод, как в пустой тарелке у сироты. Вот чем я отличалась от черноволосой девочки – её лицо не лезло к другим с вопросами.

…любые крохи информации казались важными, если их долго мусолить…

…иногда всю жизнь можно прожить, мельтеша на поверхности, и время пройдёт мимо, бездарно.

Я была так зациклена на собственных планах, что не распознала катастрофы в воздухе, необычности самого его присутствия.

Я смотрела, как он переваривает то, что видит, — думала, он проникся, а он, наверное, видел запустение и выпотрошенные каркасы машин. Дохлую жабу, похожую на резиновую игрушку, которая плавала в бассейне. Но я уже давно не замечала этих деталей, как, например, язв на ногах у Нико, к которым пристали крошки гравия. Мои глаза уже привыкли к рисунку разложения, поэтому мне казалось, что я снова вернулась в круг света.

Тамар была доброй и милой, но ее мир был похож на телевизор: ограниченный, простой и банальный. Между её жизнью и тем, что она думала о жизни, не было никакого пугающего разрыва, чёрной пропости, которую я порой чувствовала в Сюзанне, а может, и в себе.

Вот, скорее всего, в чем мы ошибались. И не только в этом. Мы верили, что мальчики делали все, следуя какой-то логике, которую мы когда-нибудь сможем понять. Верили, что каждое их действие было осмысленным, что это не просто бездумный порыв. Нам, словно конспирологам, в каждой детали мерешились тайные знаки и умыслы, потому что мы отчаянно хотели быть достойными того, чтобы о нас думали, чтобы нас замечали. Но мальчики были просто мальчиками. Глупыми, юными и простыми; ничего они не утаивали.

Я видела, как она нервничает, понимая, что я ее разглядываю. Знакомая тревога. Когда я была в ее возрасте, я даже не знала толком, как двигаться, — а вдруг я иду слишком быстро, а вдруг люди увидят, какая я зажатая, какая скованная? Как будто все только и делали, что меня оценивали и находили никчемной

Журналы учили нас, что, пока тебя не заметили, жизнь — всего лишь зал ожидания. И вот пока я ждала и готовилась, мальчики это же время тратили на то, чтобы вырасти в самих себя.