Перестать знать. Философия гештальт-терапии

невроз связан с чрезвычайной и вяло текущей ситуацией, в которой одновременно слишком много опасности и слишком много фрустрации: я переживаю неудовлетворенность своих потребностей, но, в то же время, удовлетворить их, вступив в контакт со средой, было бы для меня слишком опасно. Какие средства выхода из этой ситуации есть в моем распоряжении? Прежде всего, это уменьшить проприоцепцию. Так легче всего добиться положительного результата. Таким образом, уменьшается осознание мной моих потребностей, а вместе с ними уменьшается фрустрация. Но, в то же время, уменьшить проприоцепцию — значит уменьшить осознавание тела; значит начать делать из своего тела сущность, которая не является мною, так как я чувствую свое тело мало или не чувствую совсем. Тело становится «отличным от меня», другим лицом, с которым потом нужно будет учиться знакомиться, учиться его слушать, приручать, как если бы, в самом деле, речь шла о чужом человеке или даже иностранце. Параллельно с этим сокращением проприоцепции непроизвольно возрастает внимание к реальной или мнимой внешней угрозе. В этом смысле восприятие делается более чутким, и малейшие признаки угрозы немедленно улавливаются. Но одновременно поле восприятия сокращается, так как больше не воспринимается ничего, что не имеет отношения к данной угрозе. Эта непроизвольная внимательность, это внутреннее напряжение делаются «бодрствующим духом», который настороже перед лицом внешнего мира. Этот бодрствующий дух становится в двусмысленную позицию по отношению к телу: в самом деле, это дух, забывший о теле, но готовый мобилизовать само это тело в качестве орудия ответной реакции, будет ли это борьба или бегство. Мы можем видеть, что такая «абстракция» тела является, в то же время, процессом творческого приспособления, хотя и невротического свойства; или, есливоспользоваться выражением 3. Фрейда, она является особым модусом вхождения в невроз.

... в центр внимания ставится способ, которым индивид переживает свой опыт и который определяется в связи с остальным его опытом. Так, если пациент нам говорит: «В данный момент мне страшно», мы должны постараться ему помочь в том, чтобы он смог установить признаки (телесные, например), которые позволяют ему обобщить переживаемый им опыт посредством понятия (то есть обозначаемого) «страх»: речь идет о том, чтобы проверить, в каком отношении переживаемый опыт метонимически соотносится с другим опытом страха. Ответы могут быть разными. Пациент может открыть для себя, что дело действительно заключается в его страхе. Но, возможно, ему предстоит заметить, что, на самом деле,речь идет о совсем иной эмоции. Наконец, может случиться и так, что под вопрос будет поставлено то, что он называет словом «страх»; ему придется отдать себе отчет в том, что то, что для него выглядит единым блоком ситуаций, в которых главенствует страх, может быть то проективным желанием, то ретрофлексивным гневом, а то и чем-нибудь еще. Работа гештальт-терапевта должна, таким образом, в своем существе строиться на метонимическом аспекте опыта, и одним из ее результатов должно быть сопоставление переживаемого опыта и того способа, которым пациент относит данный опыт к уже существующему обозначаемому. Это сопоставление осуществимо, по крайней мере, двумя разными способами: можно поставить вопрос о том, что именно пациент понимает под словом «страх», и это будет работа над функцией «персоналити»; можно исследовать переживания и эмоции и, значит, работать над функцией «ид», например, до того момента, когда пациент выяснит, что используемое обозначаемое «страх» неадекватно. Принятие данных гипотез, которые, естественно, остаются дискуссионными, может также привести к мысли, что утрата функции «эго» или скорее замещение этих потерянных функций механизмами проекции, ретрофлексии и так далее, должны рассматриваться как нарушение отношений обозначаемое/опыт. Это означало бы, что одним из важных уровней для начала терапевтической работы может стать уровень обозначаемого, то есть концептуальный уровень (впрочем, всегда находящийся в связи с опытом), что для так называемой «эмоциональной» терапии явилось бы нешуточным парадоксом.