Хождение Северина во тьму: Пражские призраки

Было уже поздно, над башнями висела спокойная белая луна. Облака рассеялись, стало светло и холодно. Северин шел по аллее Королевского сада и вдыхал сырой воздух, пахнущий наступающей весной. Внизу раскинулся город. Вдали, подобно глазам полусонного зверя, горело несколько фонарей. Северина знобило. Подумалось о тысячах горожан, беспомощно тонущих, как и он, во мраке жизни.
Он вспомнил о людях, которых знал — тех, кто также потерял себя самого. О Карле, которая отчаянно кидалась из боли в боль; о Конраде, чей гроб недавно опустили в землю; о Сюзанне, носившей его ребенка из чистой ненависти к собственному отцу. Северина терзала великая печаль. Он вглядывался в тени у домов и видел свой образ, увязший в загадках любви и смерти, мечущийся по улицам, чьи камни источали мысли об убийстве, ослепляющие душу. Он зарыдал, и слезы были едкими и резкими, как уксус. Уткнувшись лицом в ствол дерева, он впился зубами в кору. На него обрушилось одиночество и жажда встретить кого-нибудь, кто мог бы стать ему опорой.
Вдруг показалось, что в темноте блеснули глаза, знакомые, но давно забытые. Чудесный, добрый голос пробудился в памяти и зашептал слова утешения. Северин развернулся и зашагал вниз по дороге к мосту.

Но сейчас в душе его царил поразительный штиль, обострявший ум, отчего Северин ходил улыбаясь, будто человек после тяжкой болезни. В нем пробудилась тонкая наблюдательность, и он взирал на мир с его тысячью мелочей, как чужак, для которого все внове и не перестает удивлять. Каждое утро он просыпался после долгого крепкого сна: горячее солнце сияло в окне, и он, открыв глаза, тут же зажмуривался, ослепленный; или, бывало, теплый дождь барабанил по стене дома, и Северин полной грудью вдыхал милую сладость влажного воздуха.

С той ночи началось падение Северина. Упрямая жажда жизни, присущая ему и не раз помогавшая превозмочь все неурядицы и беды, обрушилась под натиском безнадежной печали. Он сказался больным и перестал ходить на работу. Неспособный что-либо делать и думать о чем-то ином, он с наслаждением бичевал себя, смакуя боль и снова и снова возвращаясь к ее истоку. Часы безучастной отрешенности сменялись дикими приступами ожесточенной ярости. На губах выступала пена, он истошно кричал, вжавшись лицом в подушки на постели. Кулаком он разбил гладь зеркала, отражавшую его нахмуренный лоб и мертвый от бессонницы взгляд. Люди на улице, завидев его таким, с посеревшим лицом и набрякшими от слез веками, предусмотрительно обходили его стороной.