Опыты нечеловеческого гостеприимства

В настоящее время в мире-для-нас, где вещи функционируют в соответствии с внутренним распорядком, сообразно законам ограниченной экономии, мы имеем дело не просто с бессознательным, а с капиталистическим бессознательным. Жизнь и смерть при капитализме находятся в зависимости от всеобщего эквивалента, формы стоимости, которая прикрепляется к любому элементу живой или неживой материи. Мир, как мы его знаем, состоит из товаров, а среди товаров есть один, на который можно обменять все остальные товары, - деньги. Деньги одновременно и абстрактны, и реальны; это реальная абстракция, которая, даже если она не существует в реальности, все равно производит в ней определенные эффекты. Однако это еще не дает нам полной картины того, как устроен мир-для-нас. Дело в том, что деньги - не самый предельный товар. Они не обладают собственным автономным существованием. По ту сторону денег есть еще три главных товара, на которых они держатся: первый - это материя, второй - труд, а третий — время. Из этих трех каждый заслуживает своей философии, но меня здесь интересует первый.

В отличие от денег, материя не есть абстракция, иначе это была бы не материя, а идея, и, соответственно, материализм был бы, по меткому определению Батая, выжившим из ума идеализмом. Материя как предельный товар - это конкретная субстанция, за которую деньги цепляются, чтобы обеспечить себя реальностью. Такая конкретная субстанция исторически как бы выступает от имени всего обмениваемого на деньги материального мира. Это материальная сторона всеобщего эквивалента, или Вещь экономики. Раньше всеобщий эквивалент был представлен золотом. Сегодня таким товаром - не столько «официально», сколько по умолчанию - является нефть.

В этом смысле прав Альберто Тоскано, утверждающий, что введенное Мейясу понятие Великого Внешнего, или доисторического реального, предшествующего возникновению мысли о нем и безразличного к человеку и другим животным, «в конечном счете само по форме идеалистично». Неслучайно Саймон Кричли, тоже, в свою очередь, критикуя Мейясу, вспоминает о Батае - о его беседе с А.Д. Айером, английским представителем логического позитивизма, состоявшейся в одном из парижских баров в 1951 году:

Разговор продолжался до трех часов утра. Обсуждавшийся вопрос был очень прост: существовало ли солнце до появления людей? Айер не видел никаких оснований для сомнений в том, что да, тогда как Батай считал это утверждение бессмысленным. Для философа, приверженного научному реализму, каким был Айер, «доисторическое» высказывание: «Солнце существовало до появления людей» — имело очевидный смысл, но для корреляциониста вроде Батая, хорошо знакомого с Гегелем и феноменологией, физические объекты, чтобы о них можно было сказать, что они существуют, должны восприниматься наблюдателем.

Геометрия имеет дело с фигурами и размерами (это справедливо даже для ее неевклидовых разновидностей, скажем, для геометрии, построенной на кривых поверхностях, таких как сферы, а не на плоскостях), тогда как топология исследует вопросы связности и границ. Хотя пространственность часто понимается геометрически, особенно с точки зрения характеристик замкнутых полостей (например, размера и формы), существует только один способ мыслить пространство. Топологические особенности многообразия могут быть чрезвычайно важными. Например, две точки, которые кажутся очень далеко разнесенными друг от друга, если рассматривать их геометрически, могут ввиду особой связности многообразия считаться близкими (как, например, в случае космологических объектов, называемых «кротовыми норами»), если принять во внимание топологические соображения.