
Библиотека мировой новеллы
lux-lisbon
- 56 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Я прочитала у этого автора два рассказа с одинаковым названием. Скорее всего могу отнести эти рассказы к философским мини-эссе, в которых Тэффи лаконично и кратко выражает свои мысли и мнение об окружающих людях, разделяя их на своих и на чужих и приводя примеры.
В первом произведении мы видим, как Надежда Александровна философствует об отношениях людей, которые нам дороги и которые нам близки и в то же время о чужих людях, которые от нас совершенно далеки. В её мыслях можно найти парадокс, можно проанализировать свою жизнь и своё окружение, можно сделать свои выводы. А дальше только согласиться.
Во втором произведении та же самая мысль, что и в первом, но только это касается знаменитых людей, о которых мы знаем или по крайней мере слышали. Также приводятся разные примеры, события, факты, но отношение к ним разное.
Мне понравились эти небольшие сочинения. Написано мало, но смысл и философия прямо так и идёт оттуда. Есть пища для размышлений, есть над чем подумать. Рекомендую.
Прочитано в рамках игр летнего внешкольного чтения и от А до Я.

Влюблённая женщина обычно таит своё чувство, женщине, знающей, что в неё влюблены, скрывать нечего.
Анета Лиросова ничего не скрывала от мужа. Поэтому её так печалило, что она не может поделиться с мужем волнующим её счастьем, радостью ухаживания за ней самого Мишеля Сереброва. Тот, по мнению многих женщин, был настоящий Дон Жуан и очень интересен. Не уверена, что муж Анеты разделил бы это мнение.
Анета быстро привыкла к совместным с Мишелем обедам, журфиксам по четвергам, романтичным возвращениям из театра, когда Мишель "говорил о звездах громко и пламенно, чтобы не было слышно, как икает извозчик". Каждое воскресенье он присылал большую коробку с её любимыми конфетами - пьяные вишни в шоколаде.
Исчезновение Мишеля Анету расстроило.
Дон Жуаны появляются нежданно и неожиданно исчезают. Но не бесследно.
Аромат пьяной вишни остается и преследует, становясь свидетелем, а иногда жертвой, почти кровавых драм, разыгрываемых в жизни простых людей, которые и не подозревали, что в них могут кипеть итальянские страсти.

В этом рассказе чудесное тихое начало. Словно дождик прошёл и капельки дождя стекают по крыше беседки в саду, а в открытом салоне расположились гости. Что-то чеховское, пушкинское... дачное.. русское. Только вдалеке горят огоньки французских городов.
Тихо.
Через открытые двери салона слушаем последние тоскливо-страстные аккорды «Умирающего Лебедя», которые из какой-то нездешней страны принес нам «радио».
И снова тихо.
Так забавно, что радио в кавычках и мужского рода. От этого такая тоска по ушедшему, которого не знала никогда и уже не узнаю. Так бывает от песен Александра Вертинского. Кстати, у Вертинского есть песни на стихи Тэффи: "Три пажа", "Чёрный Карлик", "О всех усталых" и может быть ещё.
Но вернусь к Тэффи.
Сидят гости молча, грустят каждый о своём, зачем-то Рокфеллера вспомнили, который хотел дожить до ста лет (дожил, наверно, не знаю). И от скуки почему бы не поговорить о вечной любви?
"Вечная любовь, верны мы были ей... Une vie d'amour Que l'on s'était jurée..." - как-то так поётся в песне, но не совсем так рассуждал знаток вечной любви в рассказе.
Само происшествие обыденное, с кем не бывает. Вообще-то, не со всеми бывает, но случается. Встретились в вагоне поезда, сошли в Туле, посетили могилку Л.Толстого, полюбили друг друга вечной любовью и через три дня расстались почти без печали.
Вечные в рассказе - Рокфеллер, Лев Толстой и птички. Прям как тело, душа и дух.
Рокфеллер - вечные думы о сохранности своего тела, своей сытости (не моё словечко, но я его взяла на вооружение).
Могилка Льва Николаевича - забота о вечной душе, но как-то мимоходом между рестораном и следующим поездом и не ради души или великого писателя, а чтобы оставить свой след в истории.
Наследили так наследили...
Посмотрели на могилу, почитали на ограде надписи поклонников:
«Быи Толя и Мура», «Были Сашка-Канашка и Абраша из Ростова». «Люблю Марью Сергеевну Абиносову, Евгений Лукин», «М. Д. и К. В. разбили харю Кузьме Вострухину».
Ну, и разные рисунки — сердце, пронзенное стрелой, рожа с рогами, вензеля. Словом, почтили могилу великого писателя.
Грустно и смешно.
И только история о голубе пронзительно печальна без улыбки.
— Я? О вечной любви? Знаю маленькую историю. Совсем коротенькую. Был у меня на ферме голубь и попросила я слугу моего, поляка, привести для голубя голубку из Польши. Он привез. Вывела голубка птенчиков и улетела. Ее поймали. Она снова улетела — видно, тосковала по родине. Бросила своего голубя.
— Tout comme chez nous, — вставил кто-то из слушателей.
— Бросила голубя и двух птенцов. Голубь стал caм греть их. Но было голодно, зима, а крылья у голубя короче чем у голубки. Птенцы замерзли. Мы их выкинули. А голубь десять дней корму не ел, ослабел, упал с места. Потом нашли его на полу мертвым. Вот и все.
Не делайте выводов из моего отзыва. Лучше почитайте Тэффи. Она чудесно обнажает не просто пороки или пошлость, что больше свойственно Чехову. Тэффи пишет с иронией, но без насмешки над человеком. Она как бы грустит о несовершенстве. Грустит и улыбается.

– Марья Николаевна, – говорит хозяйке ее соседка, простая, не демоническая женщина, с серьгами в ушах и браслетом на руке, а не на каком-либо ином месте. – Марья Николаевна, дайте мне, пожалуйста, вина.
Демоническая закроет глаза рукою и заговорит истерически:
– Вина! Вина! Дайте мне вина, я хочу пить! Я буду нить! Я вчера пила! Я третьего дня пила и завтра… да, и завтра я буду пить! Я хочу, хочу, хочу вина!
Собственно говоря, чего тут трагического, что дама три дня подряд понемножку выпивает? Но демоническая женщина сумеет так поставить дело, что у всех волосы на голове зашевелятся.
– Пьет.
– Какая загадочная!
– И завтра, говорит, пить буду…

Счастье человеческое очень редко, наблюдать его очень трудно, потому что находится оно совсем не в том месте, где ему быть надлежит.

Для меня было бы ужасно ехать с ним вдвоем. Я его, конечно, обожаю. Но ведь я обожаю его уже два года... Пьер, – крикнула она в соседнюю комнату, – Пьер, сколько времени уже длится поэтическая сказка нашей любви? А?
– Одиннадцать месяцев, – закричал Пьер.
– Одиннадцать месяцев! Боже, как долго! Пье-ер! А мне казалось, что не больше двух недель. Так вот видите, – обернулась она к Мишелю, – когда человека так долго обожаешь, то уже трудно быть с ним с глазу на глаз двое суток в автомобиле.


















Другие издания
