Книги, которые заинтересовали.
AlexAndrews
- 3 866 книг

Ваша оценка
Ваша оценка
Здесь и кроется разгадка посмертного исчезновения советского народа. Плезиозавр, плескавшийся в море там, где ныне раскинулась Аравийская пустыня, сгорает в моторе японской "Хонды". Жизнь шахтера-стахановца тикает в бриллиантовых часах "Картье" или пенится в бутылке "Дом Периньон", распиваемой на Рублевском шоссе.
Виктор Пелевин, «Македонская критика французской мысли», 2003
У Стивена Коткина получилась большая книга. И дело даже не в широкой огласке (если верить интернету, эта книга долгое время держала пальму первенства по цитированию среди работ о России/СССР), не в отличном, несколько элегичном слоге (с поэтическими, порой, деталями) и даже не в профессиональной скромности автора, посчитавшего, что он проник в советские 30-е лишь поверхностно (а читатели, меж тем, до тех пор нигде не встречали такой глубины). Дело, пожалуй, в том, что автору почти удалось пройти по пресловутому лезвию бритвы и не свалиться в стандартные приемы интерпретации. При этом не стоит и скрывать, что автор куда ближе к так называемой «ревизионистской школе», чем к тоталитарной, т.е., проще говоря, по душе ему социальные причины и движения, а не рассказ о всевластной диктатуре сверху. И, как и у Фицпатрик, этой иконы ревизионистов, чувствуется порой у Коткина это увлеченность происходившим у нас, смутное ощущение чего-то большего, неведомого, к чему люди прикоснулись в попытке построить социализм. Романтические чувства свои, правда, автор старательно гасит. Удивительно, что книга все еще не переведена на русский.
Автор предлагает нам посмотреть на Советский Союз 30-х через case study, на примере Магнитогорска, всей его экономической, социальной, властной и других систем взаимоотношений, пытаясь из этого микрокосма сделать общие выводы о природе, характере и траектории движения Советской власти. Не стоит кривить душой и принимать на веру заявления о советской цивилизации и обобщающие выводы, переносимые из Магнитогорска на всю страну, да и сам автор не особо на это упирает, просто отдавая дань академической традиции о необходимости далеко идущих выводов в работах. Однако Коткину удался сложный, насыщенный, богатый противоречиями портрет одной из великих строек.
Как во многих хороших работах, Коткин подходит к предмету своего исследования как нарративно, так и аналитически. Это неизбежно приводит к ряду самоповторов (правда, под другим углом и с другими подробностями, но тем не менее). Сначала, после обзора историографии и интерпретаций Великой Октябрьской революции (надо заметить, что обсуждаемая книга писалась тогда, когда исследователей еще живо занимал вопрос – был ли в СССР социализм или не был, подзабытый теперь топик для дебатов), мы получаем более-менее последовательный обзор истории строительства, от первых громких заявлений, через пробуксовку первых лет планирования, к решительному перелому и первой штурмовщине, столь изумлявшей американских специалистов, нанятых проектировать мировой гигант. Косяки, аварии, некомпетентность, постоянные попытки подогнать из Москвы, разбазаривание и проблемы на пустом месте – и чувство товарищества, спайка, трудовые подвиги. Все то нематериальное, что вроде бы должно материальное перевешивать.
Однако стройка затянулась
(и в каком-то смысле никогда и не прекращалась), а людям надо где-то жить. Самыми впечатляющими для меня стали как раз главы о хаотичной, спонтанной, несмотря на все обещания рационального подхода, застройке города. Проекты ведущих мировых архитекторов спотыкались о советскую бюрократию и дробились, превращаюсь в маргинальные вопросы на фоне великой стройки сталелитейного гиганта. И люди продолжали жить в землянках и бараках, лишь постепенно выбираясь (или не выбираясь) в панельный и бетонные дома, которые, однако, строились по уже отброшенному дизайну, рассчитанному на одновременную постройку всего и вся, т.е. общественных структур питания, систем водоснабжения и канализации, однако же ничего этого еще не существовало.
Да. скажете вы, обычная у нас, непреходящая кампанейщина и штурмовщина. Да, так Коткин и говорит. Однако вот завод (он и сейчас там, производя где-то в шесть раз больше стали, чем в самых смелых мечтах 30-х), вот продукция, пусть почти всегда более низкого качества, чем планировали. И вот люди, 200 000 их (сейчас и вовсе 400 000), которые живут, пытаются сделать жизнь свою лучше и жалуются, жалуются на недостатки быта через газету, этот второй надзорный орган советской власти после прокуратуры. Довольно заметно, что Коткин принимает все жалобы за чистую монету, что нам, живущим в обществе-наследнике того общества, несколько странно – мы-то знаем, что не все жалобы стоит принимать в расчет.
Но вместе с тем нельзя и видеть, что рассказ о советской торговле и о теневой экономике в целом Коткину удался, ибо его анализ непротиворечив и логичен, особенно тогда, когда он постулирует, что теневая экономика – это часть реально сложившийся экономики плановой, без теневой части (без всех этих снабженцев и прямых связей хозяйствующих субъектов) она бы не функционировала так, как могла (а может, и вообще не функционировала бы).
Трудно перечислить в маленьком отзыве все те темы, которые обстоятельно и интересно обсуждает и анализирует Коткин. Это и процедура найма рабочих на стойку (текучка была ужасная), и роль ИТК и спецпереселенцев, и попытки властей контролировать население через паспортизацию и прописку, и зарождение номенклатуры и ее привилегий, и культурная жизнь города, и проблемы вертикали власти (Магнитогорск не подчинялся Челябинску, будучи в непосредственном подчинении у Москвы). И не забудем и потрясающий рассказ о Стахановском движении, тесно переплетенный с рассказом о репрессиях.
Самым ценным для меня стал именно анализ Большого террора. Не скажу, что я полностью могу принять его построения, но сама модель заслуживает большого внимания. И опять у меня было странное чувство – чувство неприятия, непонимания случившейся катастрофы. Как правильно отмечает Коткин, именно катастрофа самоубийственных репрессий зародила те зерна сомнений, которые потом привели к потере советским взглядом на жизнь легитимности в глазах заметного числа людей – так что во многом их результат был прямо противоположный часто отмечаемому – сплочению вокруг вождя.
Итак, Коткин полагает, что репрессии вовсе не были неизбежными. К ним привело сочетание двух факторов – отчаянный поиск партией своего места в системе советского государства (партия, по мнению исследователя, находилась в перманентном кризисе и перманентной же чистке с момента начала великого перелома – просто чистки, верификации документов, обмен документов с самого начала 30-х). При этом руководство страны всячески пыталось разогнать экономику, через кампанейщину и попытки постоянных штурмов. Когда очередная кампания хоть и приносила результат, но более скромный, чем тот, на который власти рассчитывали, начинался поиск виновных. И тут то, что еще недавно приветствовалось, становилось поводом для наказания. При этом наказания все время становились жестче. Построили комбинат в дикой спешке и гонке – молодцы. Высокая аварийность из-за спешки и гонки – наказать. А вдруг это не спешка и гонка виновата, а и вовсе все это вредительство? Наказать еще сильнее, да и новые случаи расследовать. Нужно увеличить продуктивность? Разгоняем кампанию стахановцев. Оборудование летит к черту из-за превышения всех норм? Опять же, это не нарушение норм, а, вероятно, вредительство.
И вот, видя, что и Стахановская кампания не дает большого результата, по крайней мере того, на который рассчитывали, власть в Москве дает отмашку на кампанию критики регионального руководства снизу, выпуская на свободу дух хунвейбинов. И здесь бы все обошлось, по мнению Коткина, снятиями с работы и выговорами, но на беду НКВД именно в этот момент добился слишком большой самостоятельности, обойдя прокуратуру. И понеслось… Потом процесс дотянулся и до НКВД, с той же критикой и самокритикой, с тем же коллапсом работы и ликвидацией исполнителей и организаторов террора на местах. Вместо улучшения показателей террор принес почти полный паралич ответственных производств и был поэтому свернут из Москвы, сумевшей поставить хунвейбинов на место. Однако же в известном смысле было поздно.
Страшно, страшно про это читать. Опять, как и случае с книгой о связях с заграницей , жутко видеть как те, кто всем сердцем был предан Советской власти, ее ценностям и задачам, исчезал в жерновах репрессивного аппарата. Люди – символы, всей своей жизнью и происхождением бывшие знаменем нового мира, в котором было место любым национальностям. Чингиз Ильдрым, Бесо Ломинадзе (совершил самоубийство, когда понял, куда все идет), Яков Гугель, Рафаэль Хитаров. И многие, многие другие.
Коткин сравнивает (со всеми оговорками) партию с церковью, а НКВД с инквизицией. Партия осуждала за мыслепреступление и изгоняла из своих рядов, передавая светским властям, а НКВД пытал, выбивая признание в ереси. И уже современникам было понятно, что произошло что-то непоправимое. Пусть на региональном уровне были проблемы, но никто не верил в виновность всех. А когда грянул процесс над руководством РККА, судя по воспоминаниям жителей Магнитогорска, в виновность этих людей не поверил уже никто.
Магника была фокусом 30-х. Здесь бывали сотни тысяч людей, в том числе и известные тогда и известные потом. Молодой Хонеккер и «святой покровитель города» Орджоникидзе, театральные труппы и рабочие со всего цивилизованного мира. Жива ли теперь, интересно, хоть тень той утопии на улицах Магнитогорска сейчас?
Конечно, книга Коткина не лишена и ошибок, забавных порой. Он, кажется, не знает о традиции маскарадов во второй половине 30-х, считая это локальным развлечением партийной верхушки. Автор часто в книге прибегает к такому приему – использует английский термин, а в скобках дает русский вариант транслитом. Мало того, что в транслите полно опечаток, так часто и перевод даже рядом не валялся. Но все это ерунда, честное слово.
А главное то, что Коткин пишет о месте СССР в истории нашего мира. Да, как уже часто говорят – СССР – экстремальный случай государства всеобщего благоденствия, да, пример и образец СССР был неоспорим для всех тех социальных поблажек, которые получил рабочий класс и вместе с ним средний на Западе. Наша особенность не делает нас Другими, непостижимыми и далекими. Мы такие же, только малость радикальнее и необычнее.
P.S. Было бы крайне любопытно почитать что-то подобное про Сталинградский Тракторный, например. Относительно похожее исследование есть только по Смоленску, на материалах известного Смоленского архива.

В своей программной книге профессор Принстонского университета Стивен Коткин рассматривает сталинизм не как политическую модель, а через его социокультурные аспекты. Для него Магнитка - микрокосм СССР, и самое важное в нем - выстраиваемые с нуля советский быт и советская культура. Так что фокус внимания смещен с показательных процессов и съездов партии на жилищный вопрос (как получалось жилье, что оно из себя представляло, как различалось по типам), коммунальные услуги (бани, прачечные, столовые) и развлечения, товарно-продовольственную систему (черный рынок, рационирование, советская торговля, блат и дефицит) и повседневную жизнь ИТК.
В качестве примера автор берет Магнитогорский металлургический комбинат - воплощение индустриализации - и возникший вокруг него город - воплощение социальной инженерии. И это у него получается просто блестяще: через историю постройки гигантского сталелитейного комбината Коткин рассказывает историю построения некапиталистической экономики в рамках автаркической партийной диктатуры - со всеми ее перегибами, недостатками, достоинствами, проблемами и достижениями. На строительстве завода-гиганта и города посреди голой степи (кто читал Котлован , могут себе представить дух и атмосферу этого процесса) отражались все советские явления и тенденции тридцатых годов - обуржуазивание советской элиты и выдвиженчество, комсомольские кампании и спецпоселения как способ колонизации, ударничество и бардак в планировании, немецкие дизайнеры и американские инженеры, стахановское движение и борьба с неграмотностью.
Фактически автор старается понять, как через маленькие и большие меры, иногда принуждением, иногда исподволь, большевики пытались построить социалистическую экономику и социалистическую культуру, пытаясь разобраться и сформулировать, что такое социализм (как должен выглядеть социалистический город и чем он отличается от капиталистического? культура рабочих или культура для рабочих? что из себя представляет социалистическая торговля, если частная собственность отменена? может ли социалистический завод быть построен капиталистической фирмой?) и переходя в процессе от антитезы капитализма к мало вразумительному "строй, существующий в СССР". Во многих главах он пытается разобраться, как относились рабочие к советскому режиму, насколько искренне они верили революционной правде и идеям построения социализма, какие практики могли применять для сопротивления или приспосабливания, и из каких источников вообще можно извлечь подобное понимание.
В принципе, ничего особенно нового я не увидел, но написано все очень-очень здорово, крайне увлекательно и занимательно: Коткин действительно умеет хорошо писать и ловко оперировать чужими идеями (Фитцпатрик, Левин, Гетти), которые он грамотно сводит воедино. Лавируя между ревизионистской и тоталитарной теориями, он представляет композитную картину. Новое (как мне кажется) в работе Коткина - то, что пытаясь разобраться с истоками и причинами Большого террора, он, проводя аналогию между функциями партии и церкви, приходит к выводу, что режим, установившийся в СССР являлся теократическим (хотя сравнения советского с религиозным не оригинальны и довольно распространены), а партийные чистки, с которых и начался террор, в прямом смысле приравнивает к действиям инквизиции; в принципе сравнение спорное, но опять-таки написано отлично, с глубоким анализом, логично и функционально, да и уделяет этой идее автор времени совсем по-минимуму, не фокусируясь на ней, но используя как один из инструментов.
Вместо послесловия: Стивен Коткин регулярно подчеркивает, что не согласен с теми или иными идеями и формулировками Шейлы Фитцпатрик (так сказать, ревизия ревизионистов), однако у меня возникло ощущение, что это скорее попытка выдать желаемое за действительное: Magnetic Mountain фактически представляет собой отличную иллюстрацию для книг Фитцпатрик (в частности, хорошо иллюстрирует Education and Social Mobility ), демонстрируя описываемый ею процесс восходящей мобильности и переплавки крестьян в рабочих. Коткин не столько противоречит Фитцпатрик и другим ревизионистам, сколько дополняет и обогащает их идеи. Например, рассказывая об особенностях продовольственных кооперативов, он фактически подтверждает теорию о псевдосословном характере сталинского общества. Отвергая редукционизм Роберта Конквеста и теории моно-организационной структуры Ригби и Файнсода, он также упирает на многочисленность и разнообразие действовавших в стране (и в Магнитогорске, в частности) акторов - партия, советы, НКВД, промышленность.

The widely remarked disappointment in Soviet socialism reveals what had once been a powerful faith: to become disillusioned one had to have believed in the first place.

To be effective, propaganda must offer a story that people are prepared at some level to accept; one that retains the capacity to capture their imagination, and one that they can learn to express in their own words.

The story of socialism was nearly indistinguishable from the story of people's lives, a merged personal and societal allegory of progress, social justice, and overcoming adversity—in short, a fable of a new person and a new civilization, distinct because it was not capitalist, distinct because it was better than capitalism.