
"... вот-вот замечено сами-знаете-где"
russischergeist
- 39 918 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Название книги могло бы быть другим. Мемуарные тексты о Вознесенском, Лурье, Евтушенко, Золотухине, Меттере, Юрском и т. д. заслуживают иного обрамления. Однако выдвижение на первый план Довлатова понятно. Скульская дружила с ним. Они работали в газете «Советская Эстония». Много переписывались. После смерти Довлатова Скульская не раз участвовала в коллективных мемуарных сборниках. «Дни Довлатова в Таллине» — ее рук дело. Но именно здесь и проявляется большой минус книги — навязчивый маркетинг: даже на обложку помещена фотография Довлатова, а не самой Скульской. Подобная ситуация — не редкость в издательском бизнесе. Но от этого не легче.
Собственно, это единственный раздражающий фактор, поэтому перейдем к главному. Цель мемуариста — не только и не столько рассказать, как все было на самом деле (при этом мы понимаем, что все равно ни о какой объективности речи быть не может), сколько поделиться необыкновенной историей.
Они разные. Соответственно, и выходят неравнозначными. С одной стороны — подробные описания отношений на протяжении длительного времени, письма, посвященные стихи, откровенные истории (очерки о Довлатове, Лурье и Золотухине). С другой — анекдоты из жизни советских писателей (очерки о шестидесятниках и Рейне). С третьей — эссеистика и размышления о творчестве коллег и друзей (очерки о Меттере, Эйдельмане, Германе, Норштейне, Юрском и Лембер-Богаткиной). И выходит, что «Компромисс между жизнью и смертью», конечно, не образец жанра, но важная и нужная книга.
Чем примечателен этот сборник?
Во-первых, Скульская приводит несколько эпизодов, способных украсить историю русской литературы. Белла Ахмадулина в таллинском кафе кается за советский империализм. Евгений Евтушенко устраивает фотовыставку — и случается скандал: сделанные в СССР снимки — черно-белые, а сделанные за рубежом — цветные (в этом определенно есть политическая составляющая). Работники «Советской Эстонии» готовятся к банкету: покупают и перепродают водку, приумножая при этом количество спиртного. Андрей Вознесенский пробует LSD, оставленный поэтом-битником Алленом Гинзбергом.
Во-вторых, на первый план выходит Евгений Рейн. Как правило, если он появляется в тексте, стоит ожидать очередного анекдотического случая. Приведем характерную историю: «Пришел он в гости к Белле Ахмадулиной. Поднялся на шестой этаж и видит, что вход на лестничную клетку забран решеткой. Стал кричать, звать хозяев; из квартиры вышла Белла и говорит, что Борис ушел, а ключ от решетки унес с собой. Рейн хотел распрощаться, но Белла его удержала: она принесла столик, накрыла скатертью, Рейн открыл принесенный коньяк, сели они по разные стороны решетки, выпивают. Вечером вернулся Мессерер и говорит: „С какой стороны ни посмотри, а поэты у нас сидят за решеткой…“»
Приведенный выше случай — один из многих. Рейну посвящен отдельный очерк под названием «Воровские истории», но часто фигуру поэта можно встретить и в иных текстах. И уже не совсем понятно: то ли Скульская пересказывает его байки, то ли моделирует их сама. Может, конечно, это жизнь преподносит сюжеты. А можно вспомнить того же Довлатова, который говорил, что «Бог дает человеку не поэтический талант, а талант плохой жизни»; в нашем случае не плохой, конечно, но полной каверз и перипетий. Все может быть так, но главное, как нам кажется, другое: Евгений Рейн уже при жизни становится ярким персонажем художественной прозы и non-fiction`а — этаким трикстером позднесоветского и постсоветского периодов.
Что же в итоге? Когда в мемуарах необходимый минимум самого автора, легкий язык, повествование не сворачивает то и дело в пыльные закоулки памяти, исключительные ситуации, интереснейшие герои, хорошие стихи — все это говорит за себя «само». Остается надеяться, что это не последняя книга воспоминаний Скульской и нас ждет еще большое количество удивительных историй.

У меня плохая память на лица, такая плохая, что студенты порой спрашивают: «А как вы узнаете своего мужа?» – «Очень просто, – отвечаю. – Прихожу домой, и тот, кто открывает мне дверь, и есть мой муж, кому же там быть еще!»

Только поэт по самой природе творческого дара может не заметить пожертвованной ему жизни, но никогда не забудет графики случайного жеста промелькнувшего человека, почему-то царапнувшего глазной хрусталик.

«Со славой Евтушенко, – начал Евгений Рейн, – в свое время не могла сравниться ничья популярность. Как-то я попал на собрание армянской общины. И там один из восторженных почитателей поэта сообщил мне, что назвал свою дочь в его честь. «Евгенией?» – уточнил я. «Нет, я назвал ее Евтушенкой», – ответствовал почитатель. И показал мне свидетельство о рождении, где документально было подтверждено: «Евтушенко Акоповна Мирзоян»…
















Другие издания
