Константин Паустовский. Собрание сочинений в девяти томах. Том 9

Мне стыдно, но я не читала Паустовского... Понятное дело - я не люблю описания природы... А Паустовский у меня, по методу Байяра, ассоциируется именно с ними. Но письма - чего уж там - письма я всегда люблю... ))

И вот я не спеша, со вкусом, читаю этот вместительный томик, куда поместились письма за всю жизнь... От самых первых, написанных еще юным романтическим мальчиком, до последних, ясных и прозрачных, написанных старым и больным, но по-прежнему любящем жизнь человеком... Какое пронзительное впечатление...

Я так понимаю, что Паустовский обладал не часто встречающимся качеством - ясное видение. В смысле, не то чтобы там пронзать бездны и провидеть будущее, и всякие там тайны времени, и прочее. Но просто - ясно и четко увидеть окружающее... да еще и передать это ясно и четко, так чтобы читатель тоже почувствовал все это. И вот, хотя я и не люблю описания природы, но - когда здесь в письмах попадаются фрагменты о жизни в любимых писателем Солотче, Тарусе, о лесах, озерах и протоках, о смене времен года - мне кажется, что я тоже все это ощущаю вместе с автором... Вплоть до осенних запахов, холодных капель дождя... Очень красиво. Плюс к этому еще и описания всевозможной живности (кот-ворюга, ага )) )... Чудно.

Но это касается не только тихой, безмятежной жизни на природе, но и любых событий, происходящих в жизни. И вот в письмах появляются и пронзительные описания - первая мировая, стройки молодой страны (индустриализация на марше, а Паустовский - корреспондент разных периодических изданий), великая отечественная... В первую мировую Паустовский служил санитаром на санитарном поезде. Во вторую мировую - в самом начале был военным корреспондентом на южном фронте, но вскоре его демобилизовали, и он отправился в эвакуацию, в Казахстан. Горькие, отчаянные письма - из этого времени, из этих мест (все равно чужих) любимая средняя полоса России представляется потерянным раем... Как только стало возможно, Паустовский с женой сразу же вернулись в Москву, а оттуда и в Солотчу. После войны еще некоторые поездки в качестве корреспондента (пробирающие насквозь письма из Сталинграда (( ) - а дальше уже только писать, писать, писать, дописывать книги. Писатель постоянно жалуется на нехватку времени, опасается, что не успеет дописать все, что хотел. Одолевают болезни, из-за которых он месяцами находится на лечении. Но в то же время это и время международного признания - Паустовского приглашают туда и сюда, он много ездит за границу (море впечатлений). Жизнь прошла... а казалось бы, еще совсем недавно молоденький офицер с фронтов первой мировой писал восторженно-романтические письма своей девушке и мечтал, как они вместе заживут, ведь все будет у них хорошо, он это предчувствует...

Ну, может, я и соберусь почитать книги Паустовского. )) Ну, то есть, вот "Золотую розу" я уже давно собираюсь прочитать... ))

"Я много думал о том, стоит ли тебе приезжать сюда, на позиции. Здесь скверно, противно, здесь, наконец, опасно, не потому, что могут убить или искалечить, а потому, что так легко погубить свою душу, растоптать ее, загрязнить тем морем злобы и грубости, которые хлещут вокруг. Нет, счастлив, по-моему, тот, кто не видел, кто не знает, что такое война вблизи. А раз увидишь - уже жутко думать о ней." * "Волнуют беженцы, в большинстве озлобленная, косная, небывало дикая масса. Из-за хлеба дерутся до крови друг с другом. Работают все на пункте вооруженными. Иначе, если не хватит пищи или возникнет какое-либо недоразумение, могут убить. Вчера едва не зарезали одного из наших солдат, к счастью, он очень ловко увернулся от ножа. Всюду грабежи, поджоги. Когда тысячи беженцев смешиваются с отступающей армией, когда каждый стремится унести свою жизнь, единственная защита для каждого - револьвер и нагайка. И их пускают в ход слишком часто. Каждое утро мы находим около своей избы брошенные трупы холерных. Холера растет. Нет ни одной беженской фурманки не зараженной. Все дороги - кладбища. Трупы слегка лишь присыпают песком. Вонь нестерпимая. Вот условия, в которых мы живем." "Я пробыл на войне три месяца, перенес все ее тягости, - обстрел, и холеру, и голод, и отступление. И уехал оттуда, с фронта,с очень грустным сознанием, что счастлив тот, кто не видел войны и поэтому даже не может представить весь ее ужас и безобразие." "Был сегодня с Марусей в Совете рабочих и солдатских депутатов. Дал себе слово с Марусенькой больше никуда не ходить. Потом был один у комиссара Временного правительства Кишкина в доме генерал-губернатора. Всюду золото, ковры, портреты. У всех дверей часовые. Кабинет весь затянут красным сукном. Кишкин - красивый седой старик, весь в черном. Очень вежлив. Принимал сотрудников всех московских газет. Все старики, толстые, гривастые, я один среди них - мальчишка. Самому стыдно. Слишком я молод для сотрудника. Пожалуй, в Ефремове живее и глубже идет переворот. Здесь больше сумятицы, больше нелепых слухов. Рождается новое, но пока еще очень громоздкое. Комитеты, комиссии, отделю, союзы, советы, бюро, комиссариаты, секретариаты, организации и прочее, и прочее. Слишком много здесь говорят. И пишущие машинки стучат, как полоумные. Кроленко, пиши. Когда я уехал от тебя - поблекла революция..." "Меня назначили в третейский суд по делу Славина с писателем Тарасовым-Родионовым. Тарасов напечатал в "Известиях" очерк о Баку, в котором очень долго и восторженно описывает памятник Карлу Марксу. Славин написал в ответ статью о фантастике в писаниях пролетарских писателей, в частности Тарасова. Дело в том, что в Баку памятника Марксу нет и не было. Тарасов привлек Славина к третейскому суду. Глупая история, и мне совсем не хотелось бы возиться в этим судом, но отказаться не удобно." "Сегодня с 9ч утра до 3 дня был на громадном рыбоперерабатывающем комбинате и на фабрике жемчуга, потом на нефтяных разведках. Завтра в 12ч дня уезжаю в Элисту (320км). Ходят только грузовики с мягким полом - это называется автобусом." "Степь изумительная - вся в грозах, радугах, в соленых необыкновенного бирюзового цвета озерах, в криках множества птиц. Машина объезжает стаи орлов на дороге (орлы никогда не улетают) и давит десятки сусликов. Сегодня утром впервые видел мираж - совсем не то, что мы себе представляем." "Живу пока в общежитии для командированных, в комнате, где помещаются 11 человек. Надежд на отдельную комнату пока нет. Корреспондент из "Известий" ночует в редакции здешней газетки, спит на столе." "Димушка, здесь для тебя было бы очень интересно, только маленьких на завод не пускают. Вчера ночью я был, когда пускали на электростанции громадные как семиэтажные дома паровые котлы - такие, как на "Титанике". Котлы заводили англичане, был такой гул и гром от пара, что англичане отдавали команды свистками, - закладывали два пальца в рот и пронзительно свистели. Если такой котел взорвется, то разрушит все вокруг на несколько верст." "Большие города и заводы строятся на крови и на нервах - большая жизнь и большое творчество строятся на том же, как и большое счастье." "Два дня провел в гостях у президента Карельской республики. Архипов - бывший сапожник, потом рыбак, потом председатель Совнаркома. Гюллинг - доктор философии Стокгольмского университета. В гостях был начальник Балтийско-Беломорского канала - очень молодой работник ГПУ и знаменитый инженер Вержбицкий - бывший вредитель, теперь он награжден орденом Красного Знамени." "25 ноября мы приехали в Севастополь и видели серые военные корабли на рейде и дул ветер с севера, и старик в трамвае с копченой кефалью, засунутой в карман пиджака, сказал нам, что в "Крыму погода не имеет дисциплины и там, где сегодня холодно - завтра жарко", и через два часа мы уехали на автобусе в Ялту и видели дым в горах, и он оказался далекими тучами, и в полдень автобус вошел в снега и леса, и горы стояли вокруг будто выкованные из тонкого серебра, и пассажиров рвало, как на море, от множества крутых поворотов..." "В клубе был вечер, посвященный зоопарку. Сотрудники зоопарка выпустили на пол несколько десятков змей (неядовитых). Среди пьяных была невероятная паника (змеи заползли в ресторан)." "На развалинах нас встретили два библейских пастуха и сыграли нам на свирелях "Ах, сердце, как хорошо, что ты такое!" Им дали три рубля, чтобы они перестали играть Дунаевского и фокстроты, и тогда они сыграли замечательные татарские песни." "На днях по просьбе Дермана я, Лавренев и Симонов ездили вместе с ним в Алушту - при всех орденах. (Впервые пришлось привинтить орден). В Алуште живет 80-летний старичок ученый, знаток Крыма и большой друг Дермана. Старичка обидели - выселили из дома, где он прожил 50 лет и своими руками разбил прекрасный сад. Мы поехали в Алуштинский райком, сенсация была чудовищная - сейчас же для нас вызвали секретаря райкома, прокурора и председателя горсовета, и для старика все было сделано в пять минут. Дерман был очень тронут и выставил нам за это бутылку шампанского." "Держитесь, не болейте и знайте, что мы все постоянно думаем и говорим о Вас, вспоминаем каждую мелочь из прошлой нашей жизни и верим, что снова будем все вместе... Так должно быть, и так будет. И в душистых зарослях на берегу Плотвы мы будем сидеть с Вами, смотреть на поплавки в прозрачной воде и вспоминать дни войны, а на костре будет кипеть Ваш знаменитый закопченный чайник." "Фраерман на фронте. Роскин попал в окружение. Гайдар пропал без вести. Все же я до сих пор надеюсь, что они уцелеют." "Мне тоже по ночам снится рыбная ловля, - летние рассветы, и прозрачная вода, и нервные поплавки, их качают и топят окуни. Я всюду с собой вожу заветную жестяную коробку от икры с английскими крючками, жилами и лесками. Иногда рассматриваю и думаю о том времени, что придет после войны, - о тишине, друзьях, лесных речках, кострах. Теперь, издали, дорога каждая травинка, которую я видел до войны, каждая минута того безмятежного времени, когда мы с легким сердцем могли читать Аксакова или Диккенса." "... Фунтик и тот работает - снимается в картине "Убийца выходит на дорогу", изображая собаку какого-то баварского принца." "Если бы можно было переехать в Солотчу, - я готов был бы там голодать, лишь бы увидеть хотя бы один лист ивы на Прорве. Теперь я понимаю, почему люди умирают от тоски по родине..." "Приехали мы 27-го ночью, до утра просидели на темном Казанском вокзале, потом достали машину (за 400 р.) и поехали в Лаврушинский по суровой и холодной Москве. До сих пор еще живем как во сне - так все ново, странно и почти нереально - и самый город, ставший неузнаваемым, и наша здешняя жизнь, как на бивуаке, и все знакомые - постаревшие, похожие на скорлупу от бывших людей. Ходили со Звэрой на нашу квартиру. Все металлические вещи покрылись мохнатой ржавчиной, во всех комнатах темно, как в погребах (вместо стекол - доски и фанера. Было приятно и печально неожиданно находить забытые вещи - какой-нибудь компас, медную рыбу на двери, всякие инструменты и хрустальные вещи, которые считались погибшими. Пейзаж за окнами совершенно другой, нет привычных домов, одни пустыри... Что-то напоминающее пейзажи Гойи." "Ощущение нереальности не оставляет меня со дня приезда в Москву. Живешь как сквозь сон. Очевидно, чувство полной реальности вернется, когда мы опять будем все вместе и окончится война." "Дня три назад я был приглашен в "высший свет" - к художнику Кончаловскому на обед, устроенный по просьбе Алексея Толстого для того, чтобы познакомиться со мной. Ты же знаешь, что я люблю такие вещи, как кошка любит купаться (по выражению Шкловского). Пришлось пойти. Граф, нацепив на вилку соленый груздь, произнес речь обо мне, пересыпав ее множеством комплиментов. Пишу тебе это по секрету. Кончаловский - очень любопытный и жизнерадостный старик - тоже наговорил комплиментов. К чему все это - неясно. Потом оба старика с женами проводили меня ночью до дому. Странно! Я стеснялся, потому что у меня после копания картошки еще не отошли руки." "Ночью я часто просыпался и смотрел за окно, - ветер стих, и в необыкновенной тишине падал густой, совершенно театральный снег, и весь сад был как в подвенечном уборе. А утром приходил за табачком бывший псаломщик Иван Артемьич (он все время у себя в избе поет: "Благослови еси господи, научи мя оправданием твоим") и сказал: "Это не снег. Это, можно сказать, облетает небесный сад". "В Солотче я был свидетелем необыкновенных атмосферных явлений, о которых было даже напечатано в "Правде". 7 октября перед вечером прошла чудовищная гроза. Несколько ярусов разноцветных и зловещих туч, молнии, гром и багровые радуги (ничего более мрачного и космического не видел в жизни). Потом - ураган, град, ливень, Ока вышла из берегов. После ливня ночью - 25 градусов жары, а на рассвете выпал глубокий снег. Понятно, что колхозники-лангобарды, почухиваясь, начали передавать из уст в уста, что это "работает атомная бомба". "На днях ловил рыбу на Москва-реке против Киевского вокзала. Подо льдом, в маленьких лунках, не больше блюдечка. Как в комнате, в стакане воды. Берут жадно подлещики, окунь, плотва. Рядом ловила актриса Малиновская - бывшая всероссийская красавица - в валенках, тулупе и ватных штанах. Очень мило беседовали." "Мы живем тихо, - все из-за моей работы. Даже Листик от этого похудел, потому что он считает своей обязанностью сидеть на письменном столе и следить, чтобы я работал, а не лодырничал. Высиживает, вытаращив глаза на ручку, по 5-6 часов. Конечно, этот кот - черт, преданный литературе. Не то что другие коты, которые только и думают, чтобы что-нибудь своровать или нашкодить." "Ленинградцы не замечают, что Ленинград - морской город. На Неве - прекрасный морской воздух, а вдали видны в тумане мачты огромного океанского парусника." "Вчера весь день пробыл в Эрмитаже, работал там, а к вечеру решил обойти залы. Обошел, почти не останавливаясь, 120 зал (около 10 километров) и больше не выдержал. К тому же заблудился." "30-го я ездил в степь на лесные полосы. Степь здесь угрюмая, вся в пыли от постоянного ветра. кое-где по обочине валяются черепа, немецкие каски и мины, а в пыли по дороге столько пуль, что в иных местах они трещат под ногами, как гравий." "Почему мне 69 лет! Это просто глупо. Нужно еще очень много написать." "... Что касается стихов из Кипренского, то я сознаюсь одному только Вам, что я написал их сам, но скрываю это от литературоведов, чтобы они не обвинили меня в самозванстве. Вообще, некоторые стихи для своей прозы я пишу сам." * "... Время взбесилось, недели уходят, как часы. В чем дело? Не понимаю." *** "... Благодарю судьбу за то, что она милостива ко мне и дает возможность встречать многих хороших людей."