Безусловно, эта книга достойна хвалы: наконец-то у нас есть такое! Красиво изданный том, изобилующий информацией энциклопедического размаха (в пределах заданной темы), терпеливо собранной в грандиозную панораму. Какой труд! Скорей окунуться в эпоху тающих парковых далей, заговоров в карнавальных масках, изящных и философических bons mots, суворовских штурмов, великой и грозной Революции! Достойная полиграфия, хорошие шрифт, макет и бумага. Если не вчитываться, всё кажется на высочайшем уровне, пролистать, так просто чудо, вместо нудной хроники — альбом для увлечённого разглядывания и, в то же время, подробный справочник для интересующихся его предметом. Пиршество для тех, кому близко видение истории сквозь призму монарших матримониальных «пасьянсов», дворцовых интриг, анекдотов и сплетен из ушедших времён.
Но очень скоро к удовольствию начинает подмешиваться подозрение. Нас словно пригласили в богато и с претензией обставленный ресторан (по стенам, несколько назойливо, — дипломы и благодарности, ресторатор явно неравнодушен к мирской славе), но что за кухня, из которой нам выносят яства, — кухня, столь старательно спрятанная от посторонних глаз? Так ли хорош шеф-повар, как нас пытаются уверить? Говорят, что блюда эксклюзивны (привлечены «ранее неизвестные архивные документы»), но что стоит за этой декларацией, если в книге… нет сносок? Почти нет, ибо то, что есть, это какая-то тень ссылочного аппарата — первая прямая ссылка на архивный документ (и вообще первое настоящее указание на источник) обнаруживается на стр. 252, т. е. чуть ли не в середине книги! (К слову, я насчитал всего пять сносок на весь том, причём лишь одна указывает не издание вообще, а конкретную страницу.) Если автору удалось вскрыть новые факты, относящиеся к этой изученной вдоль и поперёк эпохе, почему не указать на конкретные документы и не ввести их в научный оборот, приумножив собственные заслуги?
Это обстоятельство придаёт книге оттенок профанации исследовательского метода. Судя по стилю работы, автор не принадлежит к сообществу профессиональных историков. Поэтому, в отсутствие научной дисциплины, да простит меня автор, у неё получается увлекательное (местами) журналистское расследование для не слишком требовательного читателя.
Можно возразить, что книга хороша и без сносок, что перед нами научно-популярное издание, обращённое к широкому кругу интересующихся, а не к специалистам. Всё это верно, но подозрительность по отношению к методу автора вызвана тем, что Наталия Зазулина педалирует факт новизны выводов и сделанных ею архивных открытий. Факт, который, не будучи подкреплён ссылочным аппаратом, превращается всего лишь в не совсем честный рекламный ход для продвижения «бестселлера». Или, может быть, эти прозрачные намёки на научную сенсацию, которыми украшены обложка и титул, всецело на совести издательства?
Судя по отзывам на сторонних ресурсах, некоторые читатели вообще не нашли у издания недостатков. Что ж, а вот я их нашел и был не рад находке.
Отличительная особенность авторского обращения с данными, органически дополняющая необязательность ссылок на источники — неаккуратность на грани фактической ошибки. А иногда, увы, и за гранью. Лёгкость пера оборачивается легковесностью, а часто и небрежностью, отнюдь не тождественной доступному изложению, но, напротив, вводящей читателя в заблуждение.
Пример даёт первый же заголовок (книга разбита на части, соответствующие основным тогдашним государствам Европы): «Священная Римская империя». Казалось бы, всё верно: речь о габсбургской монархии, а Габсбурги — «римские императоры», так они и выступают в международных договорах. Между тем, для конца XVIII в. империя — правовая сущность со всё более слабым фактическим наполнением, она не игрок, а лишь поле для игры, правильнее было бы говорить об Австрии, как это и принято в литературе, а ещё лучше — о Габсбургах. Ведь армия у них уже давно не имперская, а австрийская (имперская, впрочем, также существует, но совершенно ничтожна в описываемую эпоху), идентичность подданных императора — самая разнообразная, Вена — не столица империи (потому что у империи, в отличие от Австрии, нет столицы), Венгрия никогда не входила в её состав, разделы Польши расширили границы габсбургской монархии, но ни в коем случае не империи (вопреки утверждениям на стр. 357 и 405), и даже Австрийские Нидерланды уже c 1549 года управлялись Габсбургами как наследственным владением, а не как имперскими территориями Бургундского округа, так что и здесь империя не причём. Напротив, прусский король в своей столице Берлине в качестве курфюрста Бранденбурга остаётся номинально подданным императора, но вот уже столетие оказывается его заклятым врагом, заключает против него альянсы и ведёт с ним войны, что требует подробного рассказа, что же это была за империя, так не похожая на Российскую. Впрочем, Австрия в книге тоже упоминается, но что она такое и в каких отношениях состоит к Священной Римской империи, пояснений не даётся. Неискушённый читатель в лучшем случае решит, что это синонимы. Автору, так любящей запутанные коллизии династических перетасовок, следовало бы сделать подробное отступление и об этих понятиях и сущностях, но вместо этого читателю предлагается произвольное переключение терминологии с империи на Австрию.
Приблизительность высказывания делает порой взаимно неразличимыми фактические ошибки, неудачные речевые обороты и опечатки. Так, автор изобрела «герцогство Эрнестина» — под этим именем в книге фигурируют земли эрнестинской линии Веттинов, которые и до упомянутого раздела 1572 года не образовывали политического единства, тем более, с таким именем. Голландская Ост-Индская компания — не «часть» (стр. 125) французской, а независимая и конкурирующая структура, возникшая раньше французской и некогда всесильная. Норвегию некорректно рассматривать в списке союзников России наряду с Данией (стр. 243), поскольку оба королевства были связаны унией, имели одного главу и не ни о какой самостоятельной норвежской внешней политике на тот период говорить не приходится (о чём автор, безусловно, знает, но неточность формулировки деформирует складывающуюся у читателя картину).
Герцог Эстергётландский везде, включая Именной указатель, назван Остергогландским — и это у автора — знатока политической географии и титулатуры! Или для исследователя шведской истории Эстергётланд на юге Швеции (Гёталанд, от шв. götar — готы / гёты / ёты, одно центральных понятий в шведском государственном мифе) — то же самое, что остров Гогланд (от шв. hög — высокий) в восточной Балтике, который автор, к тому же, почему-то считает (стр. 243) мысом?
Вестфальский мир назван Версальским (стр. 266) — ясно, что здесь ошибка от простой невнимательности, но где же пределы этой невнимательности? Сколько же в тексте такого рода фактических неточностей, менее вопиющих, но столь же дезинформирующих? И куда смотрел научный редактор (раз уж таковой значится в выходных данных издания)?
Орфография усугубляет недоверие к компетенции рассказчика. За правописание автора все вопросы обычно не к нему, а к корректору (и к корректору здесь действительно множество претензий), но, скажем, французская орфография в книге настолько чудовищна, что всерьёз заставляет усомниться в факте владения этим языком автора, заявляющей о собственных успехах на поприще исторических разысканий, между прочим, во французских архивах: частота опечаток просто зашкаливает — до трёх штук на два слова. Впрочем, не больше обнадёживают иноязычные написания вообще, а также русская транскрипция имён собственных — шведских (напр., Йохан вместо Юхан), голландских (Кайзерграхт, Гийсберт вместо Кейзерсграхт, Гейсберт), итальянских (вместо Дуньяни везде Дугнани) испанских (вместо Николас де Асара — Николя де Азара), тех же французских (вместо Луи Гофье — Луис Гауффьер).
Вот ещё несколько примеров, чтобы оценить плотность ошибок (опечаток?) в именах и не только: Со (Sceaux) передано как Ско, Заальфельд — Заафельд (неоднократно), Паизьелло (или Паизиелло) — Паизелло (несколько раз), Дордрехт — Додрехт (два раза), Пагано — Погано, Бёмер (Bömer) — Вохмер (!), Форстер — Фостер, Энгестрем — Эгенстрем, Эренстрем — Эхенстрем, Whitehall (Уайтхолл) — Wait Hall, amica (лат. «подруга») — amrica. Два написания одной и той же фамилии — Баккарелли и Баччарелли — соседствуют на одной странице, причём на последующих используется, как назло, именно неправильный (через два «к») вариант. Название польской медали Merentibus автор переводит как «заслуженный», хотя правильно — «заслуженным» (Дат. п., Мн. ч.). Довольно. Этот список далеко не полон, в частности, иноязычная библиография, пройдись по ней красный редакторский карандаш, стала бы в ряд самых ярких страниц книги.
Авторская пунктуация немотивированна, корректор пропустил множество лишних запятых, употребление тире и вопросительных знаков выглядит в большинстве случаев претенциозным и совершенно неуместным, а восклицательных (иногда по два на одну фразу) — прямо-таки истерическим.
Но что если автор и не настаивала на полноте собственной редакторской компетенции? Может, инициатива воспроизвести сырой авторский текст исходит от издательства, оказавшегося не способным найти достойного редактора? Из уважения к монументальному труду готов переадресовать свои претензии напрямую издателям, да и в любом случае публикация в «авторской редакции», в конечном счёте, оказалась именно издательским «проколом», даже если речь идёт о недостаточной настойчивости выпускающего редактора, уступившего непреклонности амбициозного автора.
Пора отвлечься от орфографического микроскопа и взглянуть на само повествование. Увы, этому до некоторой степени препятствует своеобразный стиль автора, которому никак не удаётся стать нейтральным инструментом рассказа: желание говорить изысканно (так, по любому поводу и без повода поминается «дух Просвещения»), привязанность к красивым перифразам (Галантный век, Туманный Альбион) и одновременно — к панибратскому просторечию (напр., «и всё такое», «не заморачивались») при несвободе от речевых клише (при этом ещё подчас и воспроизводимым неточно, с нарушением т. н. коллокаций, т. е. устойчивых оборотов) выдают языковую нечуткость исследователя. Автор не слышит свой текст. Так, хотя бы для стилистического разнообразия римских понтификов стоило бы иногда называть (к тому же более точно) римскими папами, Фридриха Великого и У. Питта-младшего — Фридрихом (или, в менее очевидных контекстах, Фридрихом II) и Питтом, В. А. Моцарта — просто Моцартом, уж мы бы его узнали и так. Вообще, нечувствительность автора к обилию инициалов, от которых просто рябит в глазах (и это в тексте, ориентированном на увлекательный рассказ, а не энциклопедизм справочника!) очень мешает и снижает читаемость, кажется, что имена в текст подставлял не человек, а программа.
Ещё характерный пример — употребление определения «матушка-государыня». Казалось бы, подобная лексика призвана оживить повествование, причём тем ярче и колоритнее, чем точнее будет выбран контекст и чем реже и менее автоматически будет появляться этот эпитет, но автор нашла в нём всего лишь удобный способ регулярно (!) разнообразить упоминания о Екатерине II. Погружение в эпоху, взгляд изнутри русского XVIII века? Ничуть, ибо и в общеевропейском ракурсе — например, в разговоре о шведских, французских, польских делах — Екатерина предстаёт всё той же «матушкой-государыней», не иначе, её так и величали — что при дворе Густава III, что на заседаниях революционного Конвента или польского Сейма.
Всё это воистину детали, и каждый пример, взятый в отдельности, может показаться незначительным. В конце концов, насобирать мелких ошибок и с апломбом указать на них, словно ты знаешь о предмете больше, чем автор, — нелепо и нечестно. Ведь то, что получилось у Наталии Зазулиной, — труд, достойный всяческого признания, а информированность автора делает содержательную полемику с ней недостижимой для профана. Но увы, этих мелких просчётов, пожалуй, слишком много, и, собранные вместе, они складываются в «пасьянс» довольно небрежный.
Небрежность коснулась и иллюстративного ряда. Так, репродукция в начале главы о Папском государстве изображает выступление римского Папы отнюдь не «с балкона своего дворца», а с балкона собора Св. Петра, другая картина являет церемониальный выход галеры «Бучинторо» в лагуну в окружении гондол (т. е. попросту лодок), а вовсе не «венецианский флот», рисунок «Шведский флот на рейде Стокгольма» тоже показывает не флот (а лишь несколько судов) и уж точно не рейд (а набережную с причалами), ещё на одной картине читатель видит морской бой, который в российской историографии называется сражением у Красной Горки и именно под таким названием может быть отыскан в справочниках и энциклопедиях, а не «бой у крепости Кронштадт» (так его именуют шведы). Также в подписях Фридрих Вильгельм II дважды назван Фридрихом II Вильгельмом, здесь от «перестановки мест слагаемых» нарушается смысл, ибо «Второй» он именно как Фридрих Вильгельм, а не Фридрих. Между прочим, слово «художник» при каждом имени под бесчисленными иллюстрациями выглядит избыточно-тяжеловесно и назойливо, хватило бы и просто имён курсивом.
Кстати, об оформлении. Несколько репродукций приведены в плохом разрешении, но, впрочем, это редкие исключения. А вот гербы в начале каждой главы даны излишне мелко, так что в случае Тосканы и немецких государств с их множеством полей они в своей принципиальной части попросту не читаются — шансов разглядеть прусского чёрного орла или саксонскую «рутовую корону» нет даже у читателя, вооружённого лупой, ибо это оказывается за пределами возможностей уже и не оптики, а типографской технологии. Увы, с точки зрения чистой декоративности подобное сверхмасштабирование также не оставляет приятного впечатления. Да и, к тому же, приводимые гербы подчас анахроничны — стилистически и принципиально, так, представлены гербы не курфюршества Саксония, герцогства Вюртемберг, княжества Ангальт-Цербст и герцогств Саксен-Веймар и Саксен-Эйзенах конца XVIII в., а наследовавших им более поздних королевств Саксонии и Вюртемберга и герцогств Ангальт и Саксен-Веймар-Эйзенах; гербы Швеции и Великобритании даны аж в современных (!) вариантах, отличных от тогдашних, прусский — образца второй половины XIX века, а миланский, напротив, без центрального щитка дома Габсбург-Лоррен выглядит так, словно речь о первой половине XVI века, а не о конце XVIII-го. Также непонятен выбор художником герба Филиппа Красивого (XV в.) для иллюстрации рассказа о наместнике Австрийских Нидерландов герцоге Альберте Саксен-Тешенском. Хотя, конечно, нарядно.
Между прочим, довольно странно, что книга, столь внимательная к вопросам династического преемства и наследования и при этом щедро иллюстрированная, начисто лишена генеалогических таблиц, каждая из которых стоила бы целых абзацев с описанием, кто кому сват-брат. Не помешал бы и большеформатный вкладыш с общей схемой родственных связей основных персонажей повествования (ибо связи эти весьма плотны и пронизывают насквозь всю высшую аристократию тогдашней Европы) — за такую работу автор и художник снискали бы заслуженную похвалу, а генеалогически обусловленное соседство заключённых в овалы портретов, ранее встреченных на разных страницах книги, могло бы предложить наглядный инструмент (и увлекательные открытия) для заинтересованных. Это бы пригодилось и читателям, разделяющим увлечение автора прослеживанием родственных уз, и тем, кто, как я, безнадёжно запутался в этих браках, адюльтерах и бастардах.
Ну, и, конечно, было бы более чем естественно, если бы в Указателе имён появились ссылки на страницы основного текста, где упоминаются соответствующие персоналии.
В прочих отношениях издание великолепно. Поэтому следует смягчить критику и отталкиваться не от реакции на восторги слишком доверчивых читателей и сокрытие источников, неровности стиля и недостаток корректуры, а от содержательной стороны текста. Признаю, что, не будь у книги достоинств, она не стоила бы и этой критики. Но именно ввиду тех ожиданий, которые вызывает впервые открытый красивый том, становишься придирчивым до мелочности. По своим задачам и авторским амбициям, по тому, как автор и издатели постарались сделать из неё произведение и событие, книга эта слишком хороша, чтобы позволить себе быть столь небрежной.
К самому рассказу (наконец и о нём!) тоже можно было бы обратить некоторые претензии. В конце концов, история, даже политическая, это не только «дела семейные», да и юридические тонкости (как показывает пример со Священной Римской империей) не исчерпываются свадебными договорами и завещаниями монархов и вельмож. Но нельзя требовать невозможного, каждый хорош на своём поприще и не всем быть энгельсами и броделями. Будем благодарны этой книге, она и так достаточно полна и содержательна — информации в ней иногда даже с избытком. Автор упивается живописным многоцветьем исторического повествования и хочет поделиться этим своим увлечением. Видимо, поэтому читателю сообщаются факты, не способствующие связности рассказа, и без того сложного ввиду множества участников и «сюжетных линий» — факты изолированные, а то и просто случайные. Зачем вскользь упомянут Караччоло, если не раскрыта его дальнейшая трагическая судьба (не так уж далеко отстоящая от описываемого десятилетия)? Неужели дуэль де Кастри и Ламета, визит мадам Жанлис в Пруссию важнее для общей картины, чем турецкие дела, не удостоившиеся отдельного рассказа? Или эти сюжеты, выглядящие как перепечатки из тогдашних газет, — только для колорита? В то же время некоторые факты действительно интересны и сами по себе, и для образа эпохи, например, первая в мире промышленная ярмарка состоялась в Праге 1791 г. — как вам такое? Для меня оказался абсолютно нов портрет Филиппа Орлеанского как циничного накопителя экспроприированных (в том числе у собственных родственников) сокровищ, хотя я и сомневаюсь, что этим расследованием мы всецело обязаны нашему автору. Очень интересно рассказано про «дело Радищева».
Эта книга, безусловно, найдёт (да и нашла уже) своего благодарного читателя. После исторических романов она — следующий шаг в захватывающем погружении в мир прошлого. Но вот самих историков она, без сомнения, оттолкнёт. И не только потому, что взгляд автора сосредоточен преимущественно на династических коллизиях, подчас игнорируя иные перспективы. Просто настоящая «кухня» учёного-историка всегда напоказ и просматривается из «обеденного зала» — таков уж дизайн этого ресторана. Любое новое утверждение опирается на источники, даже если предполагает их пересмотр. Вопреки догадке мнительных и ленивых ревизионистов-самоучек, полагающих, что научные тексты нарочно пишутся сложным языком, чтобы сокрыть истину, сама наука нацелена на её раскрытие и донесение до тех, кому до неё есть дело. Если есть ссылки, значит, нет «заговора учёных», пишущих историю по указке недружественных «простому человеку» сил, а есть интернациональное сообщество жаждущих знаний. Когда любое утверждение может быть прослежено до его автора, не так страшны и ошибки, ибо на них всегда можно указать, а значит — исправить.
3 понравилось
