«Старик беззвучно смеялся и удивлялся тому, как складно говорят учёные люди…»
Здесь ей было слишком одиноко И слишком дико, Так как их было только двое И не было ребенка, И в доме было мало работы, Она была свободна, И шла туда, где он пахал поле Или валил лес. Она отдыхала на бревне и вскидывала голову, Освежая щеки, И пела про себя песню Одними губами. Однажды она ушла за ветлой Или черной ольхой; Она отдалилась так далеко, что едва слышала, Как он звал ее. Она не ответила – и не вернулась. Она встала, затем побежала и спряталась в папоротнике. Он так и не нашел ее, хотя искал ее повсюду И спрашивал в доме ее матери, Не там ли она. Легкость и свет, Тенёты и узы; И он узнал истину У могилы. Стихотворение из рассказа М. Чудаковой «Происшествие в лесу»
Мариэтта Чудакова (1937–2021) говорит, что она писала примерно по рассказу в год. Фантастическому. «Не научно-фантастическому!» – специально подчёркивает Чудакова. В этом сборнике – только семь из сорока или пятидесяти её рассказов. Но они создают плотную ткань, стиль. Варьирующий, вибрирующий, но единый. И этот стиль, в который влюбляешься, является и загадкой, и силой рассказов, которые, конечно, достойны чтения. Это я отметил к тому, что лайвлибовские рецензии на сборник отмечают краткость и относительную слабость рассказов, безликость главного героя; но, впрочем, отмечают и то, что они интересные.
Рассказы Чудаковой действительно маленькие, в два-три раза короче рассказов про Шерлока Холмса, и это ослабляет их стандартную читабельность. И вот чем достигается такая лапидарность.
Практически нет диалогов. Нет подробных описаний хождения инспектора Крафта по разным адресам, подробной фиксации извилистого хода его мысли. Напротив, в рассказах Чудаковой раскрытие «преступлений» (на самом деле здесь нет ни одного преступления) происходит просто, буднично, в несколько шагов. Вот пример этой будничности в двух предложениях: «Крафт составил список людей, встречавшихся с пропавшим периодически, и стал их опрашивать. Постепенно сложился облик человека способного, даже яркого, но, что называется, со странностями, с годами, видимо, усиливавшимися…» Ну и сам главный герой – инспектор Крафт – остаётся безликим. Мы ничего не узнаём о его облике и мало узнаём о его привычках; вот, скажем, нам сообщают, что Крафт, как нормальный человек, общался с женщинами не только как с носителями интеллекта, но во всех семи рассказах женщины в кадре ни разу не появляются, и сообщённый факт остаётся всего лишь элементом размышлений Крафта об очередном деле. Да, вот именно, – размышлений. Автор постоянно подчёркивает, что ум Крафта работает необычно, автономно от своего владельца, находя причинные связи там, где их никто не видит, даже сам Крафт, поэтому он не противится своему уму и помогает ему собирать и накапливать информацию, смысл которой поначалу не ясен. Такая особенность позволяет инспектору Крафту «блестяще распутывать дела, которые всем остальным не по зубам», но порой он не может раскрыть, как сообщает автор, рядовое дело. Видно, прихотливый ум сопротивляется банальщине (и компанейщине))).
Особенность интеллекта главного героя является для автора главной и едва ли не единственной характеристикой, достойной описания.
Вот и названа причина каркасности повествования, безликости Крафта и нерасцвеченности языка: эти рассказы – об идеях. Это интеллектуальные наброски. Это теоремы, для которых дано короткое доказательство. Для того, чтобы рассказать об идее, достаточно одного-двух абзацев. Чтобы облечь идею в литературную форму, достаточно 5–10 стандартных книжных страниц. В небольшой статье про советскую фантастику «Гимнастический снаряд для интеллекта» Мариэтта Чудакова поясняет, почему ее так интересует передача идей per se: с юности она находится под обаянием творчества Станислава Лема. Да, первое, что приходит в голову при чтении её рассказов, – это Лем. Так оно и оказывается.
Все рассказы – про инспектора Крафта из небольшого неназванного городка в неназванной стране. И хотя есть ясные намёки на Англию, сеттинг рассказов представляется провинциальной Швейцарией, как она показана в детективных романах Дюрренматта про комиссара Берлаха. И дело не только в немецкой фамилии Крафта, но в той прозрачности воздуха и дáли перспективы, которые чувствуются в рассказах, начисто лишённых описаний природы и ландшафта. Кстати, альпийская прозрачность воздуха, даль перспективы и очевидность сущности – это впечатление от фотографий Арнольда Одерматта (рекомендую посмотреть).
Два слова про первый рассказ сборника – «Убийца». Чудакова пишет, что это её самый первый и долгое время единственный опубликованный фантастический рассказ. Идея великолепная, но… не проработанная в деталях, оставляющая вопросы. Словесно рассказ неровный, похожий на прилежно написанное школьное сочинение (в тот момент автор – молодой филолог, уже кандидат наук). И всё-таки оригинальная идея, которую, например, Азимов развернул бы в двухсотстраничный роман, сделала этот короткий рассказ заметным явлением в советской фантастике, если он «регулярно включался в зарубежные антологии фантастики».
И напоследок слова Мариэтты Чудаковой о значении Лема для советского читателя:
«В чтении “Формулы Лимфатера” – небольшого рассказа в тонкой брошюре 1964 года с тем же названием – было нечто, сравнимое с духовным переворотом. Убедительнейшая картина величия человеческого ума, шагающего от мирмекологии сразу к тому, чтобы “выдумать то, чего не смогла сделать эволюция”, мутила голову желанием сделать тоже что-то необычное. Автор удовлетворял больше, чем потребность – жажду. Советские читатели сталкивались в его фантазиях со свободой человеческой мысли, объединявшей и героев и авторов, с демонстрацией её мощи, тогда как в тогдашней публичной (не на кухнях) жизни мощь мысли не существовала как ценность (предполагалось, что за нас думает партия).»
Впору перечитывать.
Швейцарская машина в швейцарском озере. Снимок Арнольда Одерматта, дорожного полицейского, который фиксировал аварии для протокола. Но, как оказалось впоследствии, не только для протокола, но и для истории мирового фотоискусства.
10 понравилось
