я взял на себя смелость выступить, как могу, раз уж другие люди выдают вещи, соизмеримые с их собственными возможностями
Аристид - представитель Второй софистики. При том, что софистов он явно недолюбливал. Такая вот ирония судьбы.
Помимо находящихся в этой книге надгробных речей и монодий, я решил добавить к этой рецензии ещё парочку речей извне. Мне кажется, это позволит немного лучше понять автора. Да и в любом случае их надо было куда-то поместить, но к Священным речам я и их относить не стал.
Начинается книга с надгробной речи Александру (непосвященному может показаться, что это дань уважения Македонскому, но на деле, главным героем становится учитель Аристида - Александр из Котиэя). Которую лично Элий не читал, но отправил в Котиэй, как дань уважения великому человеку, и тем почестям, с которыми его проводили.
Первое что бросилось в глаза - огромная гиперболизация. Восхваление общественного положения своего учителя, его тела, красоты, души, образования. Всё у него хорошо, всё в меру. Да и вообще, он "единственный в своём роде и первый во всём".
Могу отметить, что речь построена так, что читать её одно удовольствие, вы словно плывёте на волнах красноречия. Нет каких-то излишеств, всё в меру, упоминается о многом, но не перегружено деталями. Как я узнал позже, в этой речи было много новаторства. Во-первых, Аристид начал говорить о себе, о роли героя речи в своей жизни, тем самым усилив роль автора. Во-вторых, он сместил с общего в частное. Ведь, все эти речи имели под собой определённый канон, где всё составлялось по схемам. И огромная часть канона - превосходство общего над частным (греческое мировоззрение). Ну, то есть, погиб человек, а говорили не столько о нём, сколько об его предках, о соотечественниках, о связи личности с обществом. И вот Аристид в своей речи, посвященной Александру сместил этот акцент. И теперь не человек горд быть частью общества, а соплеменники гордятся общим происхождением с человеком (индивидуальная похвала).
Я далеко не эксперт в этой теме, но так как, вторая софистика - это уже не греческая культура, а греко-римская, может быть, этот индивидуализм имеет под собой римские корни.
В следующей речи он высказывается о смерти своего ученика Этеонея. И я прекрасно замечаю ещё одну общую деталь этих речей: плач. В этой части идёт обращение к самому герою повествования, много восклицаний и риторических вопросов.
В третьей речи акцент смещается с личности на объект. На Элевсинский храм, который был ограблен и подожжён. Аристид пишет с такими эмоциями, с таким пафосом, что случившееся кажется личной трагедией оратора. Возможно, он и был причастен к Элевсинским мистериям. Но в основном, эта эмоциональность присуща стилю речи. Это азианизм.
Во время расцвета Второй софистики было два ораторских стиля: аттикизм (классические греческие каноны) и азианизм (провинциальный, эмоциональный).
И вот что интересно, Аристид был ярым приверженцем аттикизма и против азианизма, при этом, почему-то употреблял его в своём творчестве.
Аристид, вообще, был таким борцом со всем пошлым. Ораторский стиль только канонический, комедии развращают - запретить! (Чуть ли не единственная античная речь с атакой на театр. Возможно, из-за того, что его высмеивали). Пение тоже запретить! А в идеале: взять певцов, комедиантов, танцоров, философов и софистов, и выгнать всех из города.
В речах, которые я изучил дополнительно, Аристид изучает сложнейший вопрос (для тех времён) разлива Нила (хорошо проходится по Геродоту) и хвалит Эгейское море (так и не понял, это попадает в канон второй софистики, где люди хвалили малозначительные вещи. С одной стороны, море, но с другой прекрасный панегирик самому МОРЮ. Кто хвалил такое до? Но всё же, это не похвала комару или дыму).
23 понравилось
