Underground

Когда я услышал о зариновом инциденте, волей-неволей я первым делом подумал о «жаббервогах». Неожиданно в голове всплыла темная тень «жаббервога», которого, как мне казалось, я видел из окна вагона. Этот страх (а может быть, дикую фантазию) испытал лично я, когда мне показалось, что отбрасываемая зариновой атакой в метро черная тень через мрак токийского подземелья оказалась связанной с «жаббервогами», которых я сам создал. Эта связь имеет для меня большое значение, и она служила личной мотивацией для написания этой книги.

Я не говорю, что организация «Аум Синрикё» — стая злодейских «жаббервогов» или монстры из романов Г. Ф. Лавкрафта. Думаю, изобразив в «Стране Чудес» «жаббервогов», я писательским способом хотел выявить существующий в нас страх. В нашем подсознании подземелье воспринимается как нечто опасное. В его мраке скрываются извращенные существа, которые на нас, живых, могут насылать волны ужаса и опасности.

Мы не сможем понять, кто они, мы их никогда не увидим — разве что краем глаза. Мы, чтобы ни случилось, избегая «жаббервогов», живем под солнцем. Уютная темнота подземелья может нас иногда успокаивать — но и только. Да, нам это необходимо. Но никогда мы не заходим далеко вперед. Никогда не открываем закрытую на ключ дверь в самой глубине. Ибо по ту сторону простирается безграничный мир «жаббервогов».

С точки зрения моей собственной повести, когда пятеро исполнителей из секты «Аум Синрикё» острыми концами зонтиков прокалывали полиэтиленовые пакеты с зарином, они впускали стаю «жаббервогов» в токийское подземелье, в его темный мир. Представив себе подобную картину, я содрогаюсь от ужаса, как бы глупо это ни звучало. Однако громко говорю все равно: никогда, ни за что, ни в коем случае не должны они были этого делать. Ни по какой причине.

... наша система преодоления кризисных ситуаций ненадежна и неадекватна. Ошибки, совершенные на месте трагедии, являются производными этой системы.

Но гораздо больше беспокоит меня обстоятельство, что причины и те, кто несет ответственность за многие ошибки, сделанные в тот день, а также результаты, к которым они привели, до сих пор в полной мере не раскрыты широкой общественности. Другими словами, здесь проявилась суть японской системы — нежелание раскрывать совершенные ошибки, выносить сор из избы.

я лично хорошо помню, как в феврале 1990 года «Аум Синрикё» выставила своих кандидатов на выборах в нижнюю палату парламента. Я тогда на некоторое время вернулся в Японию. Асахара выдвинул свою кандидатуру от округа, в который входил и район, где я тогда жил (Сибуя), и по всему округу развернулась причудливая, броская предвыборная кампания. Каждый день из динамиков машин звучала странная музыка, перед станцией Сэтагая стояли в ряд во всем белом молодые мужчины и женщины, у которых на головах были маски слонов и самого Асахары. Они махали руками и изображали непонятные танцы. В то время я впервые узнал о существовании организации под названием «Аум Синрикё». Увидев это зрелище, я сразу же отвел глаза, настолько не хотелось мне на него смотреть. Другие прохожие с таким же выражением лица проходили мимо, делая вид, что не замечают членов секты. Я почувствовал в тот момент трудноописуемое отвращение и что-то зловещее, выше моего понимания. Я тогда глубоко не задумался, почему эту картину я не хотел видеть больше всего на свете. Тогда я не чувствовал в этом необходимости и выкинул эту картину из памяти, как не имеющую ко мне никакого отношения.

Могу представить, что, вероятно, 80-90 % нашего общества будут испытывать подобные же чувства и поступят так же, если окажутся перед подобной картиной. Иными словами, пройдут мимо, сделав вид, что ничего не видят, и тут же забудут, глубоко не задумавшись. В Веймарской республике германские интеллигенты, видимо, вели себя так же, когда впервые увидели Гитлера.

Однако поразительно следующее. На улицах появляется и ведет свою пропаганду множество новых религиозных культов и сект. Но мы (по крайней мере, я) не испытываем к ним физического отвращения. «А, это опять они», — вот и вся наша реакция. Они не приводят в смятение наши чувства, и мы просто проходим мимо. С точки зрения общественной нормы, бритые наголо, бьющие в барабан и танцующие кришнаиты действительно выглядят эксцентрично, но я никогда от них не отворачиваюсь. Так почему же я невольно отвожу взгляд от «Аум Синрикё»?

Одно предположение. Не потому ли это, что феномен «Аум Синрикё» не является для нас чем-то совершенно чуждым, а показывает искаженный образ нас самих в совершенно неожиданном ракурсе? Кришнаитов и другие новые религии мы отвергаем с самого начала как не имеющих к нам никакого отношения. Однако с «Аум Синрикё» по какой-то причине мы этого сделать не можем. Их существование (внешний вид, танцы, песни) мы вынуждены отвергать усилием воли, и это нас тревожит.

Если говорить с точки зрения психологии… На психологию я буду ссылаться только один раз — потерпите, пожалуйста. Значит, так. Если мы что-то физиологически не переносим с самого начала и испытываем к этому сильное отвращение, нередко это что-то может являться отражением нашего собственного образа. Если это так, то глубокое отвращение, которое я испытывал по отношению к членам культа «Аум Синрикё» у станции Сэндагая, вероятно, может иметь подобное происхождение. Но тут я умолкаю, чтобы подумать еще раз о такой возможности.

Нет, я не утверждаю: при других обстоятельствах я или вы могли бы вступить в «Аум Синрикё» и выпустить в метро зарин, — такие обстоятельства в действительности не могут возникнуть. Я хочу сказать: то, что мы сознательно вынуждены отвергать, возможно, существует внутри нас.