Разведчики

Он теперь смотрел вместе со всеми на карабкавшегося по опоре Климова. Капитана качнуло, он ухватился за Димин локоть и смущенно шепнул:

• Знаешь, Дима, как страшно...

Ну вот, еще один прыжок, девятнадцатый, ничем не примечательный, детский какой-то. Зачем их только бросали! Размяться? Климов съел несколько горстей снега, вытер шапкой мокрое и, наверное, такое же красное, как у пробежавшего мимо Божко, лицо. Теперь надо как можно быстрее прибыть к месту сбора, где ждут с секундомером: следует все-таки подтвердить старый первый разряд.
Занятый спешной укладкой парашютов, он услышал крик. Крик был не призывный, не Хайдукевича, а истошный, очень похожий на крик сломавшего в прошлом году ногу Костюкова...
Они прибежали к опоре высоковольтной линии почти одновременно, группа приземлилась довольно кучно. Задрав головы, они смотрели, как беспомощно болтается на проводе кто-то, запутавшийся в стропах и капроне купола.

Климов и до службы знал, что в армии ему не будет плохо: садиться на голову он никогда не позволял. Но, к своему удивлению, вдруг обнаружил в себе склонность к спокойному деланию даже того, что у многих вызывало приливы бешенства или черного уныния: он усердно подшивал подворотнички, аккуратно заправлял койку, стоял у тумбочки дневальным, драил полы в казарме, мыл сортир. Он никогда не думал, что так легко сможет подчиняться своему отделенному. Объявляя ему в первые месяцы благодарности, сержанты называли это добросовестностью, офицеры - дисциплинированностью, но Климову было все равно, как это называют, он знал: это не требует каких-либо чрезмерных усилий воли, но жить, напротив, становится все проще и проще. И когда ему вручили отделение, он воспринял это спокойно: не изменился, остался прежним - терпеливым, ровным и злым. Злость его только иногда прорывалась. Внезапно. Окружающие считали, что это - вздорность. Так оно, наверное, и было.