Проза
Tailer
- 402 книги

Ваша оценка
Ваша оценка
Среди ранних произведений Ильи Эренбурга безусловно выделяется роман "В проточном переулке".
В основу книги положены личные впечатления писателя, жившего в 1926 году в Проточном переулке в Москве.
Писатель с предельной реалистичностью рисует картины жизни простых людей на окраине, показывая узость их интересов, приземлённость стремлений, невежество и убогость, скудость мечтаний.
Он беспощадно развенчивает жажду к стяжательству, приобретательству, равнодушие и эгоизм. Особенно остро описаны такие типы, как Панкратов и Сахаров, всегда думающие лишь о себе, о своих интересах, готовые моментально переступить через других, если это будет необходимо, не останавливающиеся даже перед убийством.
Особенно жаль в романе Наталью Генриховну, из "бывших" (дочь барона Майнрота), в юности поверившую "мелкокостному блондинчику" Сахарову и соединившую с ним свою судьбу. Оставшись в СССР, она в буквальном смысле слова потеряла всё - любовь, состояние, уважение и вынуждена прозябать с этим недалёким эгоистичным счетоводом и калекой - сыном. Писатель ярко показывает крах её мечтаний.
Есть в романе и положительные образы людей, которые пытаются вырваться из душного, грязного мирка Проточного переулка, жить по-новому, более ярко и достойно.
Это обыкновенная девушка Таня Евдокимова, "любящая диспуты в Политехническом и фокстрот", работающая с пионерами. Она из тех, кто "ходили в народ", забывали всё, шли на каторгу или закрывались в монастыри". Это влюблённый в неё Прахов и горбатый скрипач Юзик...
Книга редко печаталась в СССР, но была переведена на множество европейских языков. В ней нет пафоса "строительства нового социалистического общества", но дана правда жизни того времени - так называемого "исхода НЭПа".
Язык книги густой и точный одновременно, вчитываясь в текст испытываешь удовлетворение от внимательного и подробного взгляда писателя в ту эпоху.

Уже начало светать, когда они встали и, прежде чем спуститься вниз, вышли на открытую веранду. Внизу была Москва, огромная и непонятная: дома, купола, сады, все то сбитое в кучу, то раскиданное невесть куда, не город — хаос. Не знаю, глядели ли вы сверху на Москву: необычайное это зрелище, от него наполняется душа и гордостью и отчаянием. Можно здесь вознестись — чуден город, пышен, щедр, всего в нем много, печать вдохновенной свободы лежит на нем, ни прямых проспектов, ни унылого однообразия, дом на дом не похож — кто во что горазд, бедность и та задушевна; а можно и поплакать здесь, как будто эта величавая картина поясняет жестокую судьбу русского человека и русского писателя. Город? Не город вовсе — тяжелое нагромождение различных снов; нет в нем единой любви, поддерживающей усталого путника на жизненном пути, нет ни воли, ни подвига, ни разума, как во сне проходят перед глазами то размалеванная луковка, то модный небоскреб, то деревянная лачуга, то базар, то пустырь,— все сонное и призрачное, так что хочется воскликнуть: друзья мои, это ли наше великое средоточие?..

— Я не русский. Смутно помню я мой родной город, старинные часы на ратуше, кофе с взбитыми сливками, военную музыку. Я привык к этой стране, полюбил ее. Дорогой юноша, верьте мне, нет лучшей страны, чем эта! Огромны ее реки, темна ее судьба. Это страна, где много ошибаются, следовательно, это великодушная страна. Не сыщете вы здесь ли наших школ, ни наших бургомистров, ни наших честных кондитеров. Со стороны кажется, что одни воры вокруг, пьяницы, человекоубийцы. Но где вы найдете столько благородства и снисхождения, столько сумасбродной привязанности, как здесь, в этих злосчастных домиках?
Он остановился, рукой обвел расстилавшуюся перед ним картину: дощатые заборы, церквушка, вывеска часовщика, а дальше, внизу — копошащиеся тени и наша грязная красавица, Золушка — Москва-река. Они стояли на углу Проточного переулка. Юзик возмутился:
— Здесь? Не говорите этого! Поверьте мне, в этих домиках живут недостойные ваших слов люди.
— Кто знает?.. Может быть, здесь живут люди, о которых я недостоин говорить? А улыбка? Разве вы не видели здесь улыбки?..