Несколько лет назад я читала сокращённое советское издание дневниковых записей и писем Сомова. В нём утончённый художник, эстет, денди, певец, театрал, коллекционер фарфора предстаёт пессимистичным ворчуном и брюзгой. Похоже, характер у Константина Андреевича действительно не сахар. Например, все женщины, кроме любимой сестры, у него дуры, русская культура полукультура, а «коллега» Борис Григорьев (и не один он) «замечательно талантливый, но сволочной, глупый, дешёвый порнограф.» Но Сомов мог – хотя бы для себя, в дневнике – признать, что где-то был неправ, а с кем-то вёл себя некрасиво. И он не истеричка.
Как многие интеллигенты, Сомов не был доволен царской властью и ждал перемен, но Октябрьская революция принесла что-то не то (потом он ожидал прихода англичан или немцев). До 17-го года семья Сомовых занимала целый дом на Екатерингофском проспекте, и художнику пришлось переехать в квартиру к сестре Анне Андреевне (она жила с мужем – у Сергея Дмитриевича и Константина Андреевича была взаимная неприязнь – и двумя сыновьями). Работы Сомова пользовались популярностью и продавались очень дорого. Елена Верейская даже написала стишок:
Наш Константин Андреич Сомов,
Волшебник красок и изломов,
Понаписал картинок-гномов
Для новоявленных grand'homme'ов.
Так что жил Константин Андреевич лучше многих (интересно сравнить запись автора о покупке Русским музеем портрета Мефодия с рассказом Бенуа). Правда, зимой квартиру было трудно отапливать и нередко температура держалась чуть выше плюса. Своими же картинами Сомов был вечно недоволен и буквально заставлял себя работать («С отвращением и отчаянием в сердце принудил себя начать новую картину»). А ещё надо было как-то отвертеться от общественных дежурств и работ ))) (к слову, художник хоть и не любил физический труд, бытовым инвалидом не был). Забавно, что тут Сомов сразу вспоминает, что уже не мальчик, но при этом уверен, что большинство женщин на него заглядываются.
Сомовых не обошли общие заботы и страхи. Комендантский час (а Сомов любитель засидеться в гостях допоздна; я снова удивилась частоте походов к знакомым, Константин Андреевич несколько раз отмечал, что, мол, неловко получилось: пришли только поесть), квартплата, подоходный налог, войска под городом, встреча в тёмном переулке с «асоциальным элементом», комитеты, взлёт цен с копеек до миллионов и – главное – боязнь за близких. Племянника Дмитрия взяли после Кронштадского восстания, позже арестовали Евгения, ввязавшегося в какую-то махинацию – для обоих всё закончилось благополучно, но бессонных ночей и болей в сердце родственникам прибавило.
Не в первой книге замечаю, что то, что хотели скрыть, подчёркивается особо. Когда-то племянник Сомова вымарал из дневника дяди особо интимные или опасные моменты, сейчас все восстановленные фрагменты выделены жирным шрифтом и сразу бросаются в глаза. Откровений о личной жизни в дневнике много, несмотря на то, что (можно такое писать, нет?) и Уолполл, и Мефодий уехали в самом начале. До меня чуть ли не в середине книги дошло, что сомовское «P.S.» не post scriptum ))) .
В кон. 1923 г., когда заказов стало меньше, Сомов уехал в США с русской выставкой. Следующий раз я встречусь с художником уже в 1928 г. в Париже (дневников за 1924 – 27 гг. у меня нет).
8 понравилось
