Ликин. Однако… если сказать правду, без всяких стеснений… Но нет… Замкну уста мои и не стану судить нечестиво о деяниях мудрых.
Гермотим. Да нет же! напротив: говори все, что угодно.
Ликин. Но видишь ли, друг мой, уж на что я, — а вот: никак не решаюсь.
Гермотим. А ты решись, дорогой мой: ты ведь только со мной говоришь.
Ликин. Ну хорошо! Пока ты, Гермотим, рассуждал о других вещах, твои слова убеждали меня, и я верил, что так оно и есть: что и мудрыми-то они становятся, и смелыми, и справедливыми, и прочее. Я был прямо-таки очарован твоей речью. Но когда ты сказал, что они презирают и богатство, и славу, и наслаждения, что они не знают ни гнева, ни печали, вот тут я, — ну, мы ведь одни, — тут я сильно споткнулся, вспомнив, что третьего дня видел, как он… сказать, кто? Или лишнее?
Гермотим. Нисколько не лишнее. Договаривай: кто же он?
Ликин. Да этот самый, твой учитель, муж, вообще достопочтенный и в годах уже весьма преклонных.
Гермотим. Итак, что же он делал?
Ликин. Знаешь ли ты этого, нездешнего, из Гераклеи, который давно уже занимался с ним философией в качестве ученика? Светловолосый такой, большой спорщик?
Гермотим. Я знаю, о ком ты говоришь: Дион — его имя.
Ликин. Он самый. Так вот, недавно плату он, что ли, не принес своевременно, — только старик закрутил ему шею плащом и свел к архонту, с криком, с бранью. И, право, если бы не вмешались кое-какие друзья и не отняли у него из рук юношу, — я уверен, тот набросился бы на него и отгрыз бы ему нос, даром что старик: до такой степени он обозлился.
Ваша оценка
3 понравилось
