Правда

— Адаев, заметили вы, что Уваров пошёл на правильный приступ?
— Да, господа, — перебил третий, — мы оказались статистами, а теперь пришёл герой.
— Это всегда так: двадцать человек подготовляют почву, взлелеивают плод, но приходит настоящий победитель и срывает его!
— Не забывайте только, что за героем всегда по торной дорожке идут и статисты, — это уже закон.
— И замечательно, что все женщины на один лад! Вечная история вороны с сыром. Всегда одна и та же песня. «Голубушка, как хороша, ну, что за носик, что за глазки» — и конечно, кто лучше пел, тот и победил…
— Всегда у Уварова одна и та же система, в которую все кокетки падают. Сперва холодность, полное пренебрежение, потом взрыв страсти: «Я так страдал! — Я столько молчал! — Лучше умереть!..» и…
— И пара рогов мужу!
— Да уж это как водится, но до чего просто-то!
Все расхохотались.
— А вот Уваров! Уваров! Уваров! — раздались голоса. — С победой!
— Господа, господа! Что вы, какая нескромность!
— Да полно, ради Бога, скромность-то разводить, видели мы, как ты вальс танцевал, — заметил Нестеров, — буквально магнетизёр и его жертва.
— Удивительная жертва!.. Уж если кто здесь жертва, так это мужья, — вот я и мщу за мужей.
— На чужих жёнах?
— А ещё бы! Я не такой дурак, чтобы свою заводить, слуга покорный. Полюбить, жениться, да потом вот так же свою раздетую жену возить по балам, и видеть, как её под предлогом вальса обнимает каждый из вас, как в чаду бала шепчет ей, вот как я, всё, что кровь подсказывает, а она всеми по́рами своего тела, ума и сердца впитывает в себя всю эту ложь, грязь… — брр! Ни за что! — То ли дело чужая жена: взял, потому что влюблён! — Бросил, потому что совесть заговорила! И просто, и мило!

— André, - обратилась к нему жена, — как тебе нравится моё платье?
— Ничего, хорошо, — отвечал он, — только этот вырез… у тебя лиф совсем падает с плеч.
— Вырез? — воскликнула портниха. — Ах, monsieur, это «придворное» декольте!
— По моему, — заметила жена, — это самый красивый лиф! Уж лучше открыть плечи прямым вырезом, нежели поднять на плечах и глубоко выкатить грудь…
— Да, пожалуй, конечно, — согласился с женою Андрей Павлович, хотя ему казалось, что и грудь, и плечи, и спину незачем было «выкатывать», тем или другим способом, на показ толпе; но говорить об этом было всё равно бесполезно. Есть светские законы, против которых бессилен здравый смысл.

Подымаясь по громадной лестнице, уставленной цветами, Андрей Павлович наблюдал за женой, он ждал и — уловил перемену, тот внезапный расцвет, который всегда производила на неё бальная атмосфера. Едва её ухо уловило первый темп вальса, как грудь её всколыхнулась, лицо порозовело, и из хорошенькой она моментально сделалась обворожительной. Жажда нравиться, возбуждать восхищение придавала её карим глазам особый, ласковый блеск, её губы беспрестанно раскрывались в улыбку, показывая белые, влажные зубы. Её голос звучал иначе, её смех был не деланный, но совершенно особенный; дома она так не смеялась, тут слышались переливы, какое-то воркование. И эта бессознательная, неподдельная, страстная возбуждённость, которую вызывали в ней музыка, свет, толпа, эта потребность стать центром, привлечь к себе всеобщее поклонение, действовало обаятельно на окружающих. Мужчины толпились вокруг неё, жадно глядели на открытую грудь, плечи, на молодое, сияющее счастьем личико. Она, с какой-то своеобразной грацией, умела из самой ленивой, небрежной позы, встать вдруг, вытянуться как цветок и положить руку на плечо кавалеру точно не для банального танца, а для интимного шёпота-разговора. С её появлением, все танцы её расхватывались, за её стулом сидела и стояла толпа, её букет не доживал мазурки и, уже разобранный на сотню мелких букетов, украшал бутоньерки фраков и мундиров. Когда Андрей Павлович среди бала хотел найти жену, ему стоило только направиться туда, где сплошной толпой стояли чёрные фраки и мундиры, откуда нёсся оживлённый говор и смех.

Он любил свою жену, мало того, он был убеждён, что и она любит его и Витю (сына). Дома, когда не предстояло никакого бала, она бывала проста, весела и так искренно, детски ласкова. Он пока ещё не ревновал её ни к кому в частности, но, в общем, он всё-таки ясно сознавал, что эта жажда удовольствий не вязалась с семейною жизнью, и смутно предчувствовал, что без какого-нибудь горя впереди не обойдётся то огульное ухаживание, которым была окружена его жена. В настоящее время её присяжным cavalier servant [ухажер, сопровождающий замужнюю даму] состоял некто Уваров, богач и красавец.