Говорят, что когда Мария Семёновна Корякина-Астафьева собралась публиковать свою книгу "Знаки жизни", её муж, Виктор Астафьев, извёлся на какаху, не желая видеть книгу напечатанной. Даже написал свою книгу о тех же событиях "Весёлый солдат", чтоб, значит, противопоставить книжечке тиражом в 10 000 экземпляров, дальше Красноярска скорее всего не пошедшей, своё веское писательское слово. А чего он собственно так переживал-то?
Мария Семёновна рассказывает в книге историю своей жизни. Она родилась в городе Чусовом в 1920 году. В семье было девять детей. Отец работал на железной дороге, мать домохозяйничала, растила детей, содержала хозяйство. В 1943 году Мария окончила медицинские курсы и добровольно ушла на фронт. Хотя она и сама, конечно, написала заявление, у меня большое сомнение, можно ли было при том давлении, которое оказывалось на гражданское население, что-то делать добровольно. Из семьи на фронт ушло пять детей.
Мария служила в украинском городе в отделе цензуры, просматривала там письма солдат:
Из писем, идущих с фронта в тыл и, особенно из тыла на фронт, мы знали многое, о чём нигде и никто не сообщал и теперь уж не сообщит... Как правило, при всяком отделении военной цензуры были руководители оперативных групп, а в помощники им назначали пять-десять человек из нашей части. Мне тоже доводилось, так сказать, быть не только цензором с присвоенным мне номером на штампике. Этой небольшой группе помощников надлежало не только читать письма "особой важности", но и "пикировать", то есть выбирать наугад пачку их проверенных уже писем и проверять тщательно. А надо сказать, что работа эта не простая и не легкая. Ведь многие, иные не по разу, болели чесоткой - письма же шли отовсюду: и из окопов, и из санбатов, и из населённых пунктов, бывших "под немцем". В помещении, где стояли длинные столы и за ними сидела и шуршали письмами наш брат - военные девчата, ехавшие воевать, а не выискивать в солдатских и в письмах из тыла какие-то тайные сведения, возле двери был прибит умывальник с солёной водой, и мы, иногда в очередь, почувствовав зуд на ладонях, меж пальцев, жестоко царапая ногтями, мыли руки круто солёной водой. Иногда это помогало, иногда нет и тогда приходилось обращаться в медчасть, где работали два мужика; один вроде бы фельдшер, злой, подозрительный, с усохшим лицом и подозрительным, злым взглядом, особенно гораздый на слова, выражения и действия унизительные, обидные, жестокие - он никогда не выбирал выражений, никогда не спрашивал о самочувствии, никогда не предлагал лекарств, зато отводил душу на пациентах, как на лютых врагах. Помощник его, Володька, был смазлив, играл на баяне, и никто никогда не видел его за работой. В общем, плохо приходилось тем, у кого чесотка "перекидывалась" на спину, на бёдра, на голову. Давали мазь, но за какую унизительную цену, когда надо было выслушать такое, от чего, как говориться, уши вянут...
Однажды её заподозрили в измене Родине и она чуть не попала под трибунал. Правда, обошлось, но она, похоже, сама до конца жизни так и не узнала, каким образом её пронесло. Или узнала, но не рассказала.
Там же, на фронте, она познакомилась с Виктором Петровичем Астафьевым, который "крайне элегантно" за ней ухаживал:
Танцы были и на другой день. С Витей увиделись снова у клуба, и он, оглядев меня, кивнул, мол, отойдём в сторону, и когда отошли, заявил: если ещё раз намажешь свои щёки - не поленюсь, принародно разуюсь и портянкой сотру всю палитру с твоей... с твоего лица! Запомни! Господи! Я и без того страдала, что такая краснощёкая, как доярка, как свёкла, как баба рязанская... а он!..Позже я ему призналась и в этом недостатке - что щёки красные - порода такая!
Перед самой демобилизацией они расписались. Но как-то это в книге описано будто случайное событие. Виктор к этому не готовился и вообще по чистой случайности успел застать Марию. Понимание этого меня абсолютно убивает. Она как будто не принимала этого решения, а просто взяла, что первое под руку попалось. В начале книги, например, она описывает проводы её первого возлюбленного, врача, на фронт, так в этом описании несравненно больше чувств и нежности. После свадьбы молодые поехали в Москву к родственникам Марии и уже одно это путешествие даёт представление о том, какая жизнь ждёт Марию: Виктор беспрестанно кричит на неё и матерится даже тогда, когда сам как лопух не успевает зайти в вагон метро за бойкой Марией, постоянно устраивает выволочки за всё подряд и требует от неё секса в переполненном вагоне-скотовозке.
Жить семейная пара стала у родителей Марии, в Чусовом, потому что, видимо, у Виктора жилья в Красноярске совсем не было. Фактически, родители Марии обеспечили молодых жильём, какой-никакой едой (жили очень бедно, невозможно читать описания обедов и ужинов: кусочек хлеба, кипяток, разведённое молоко, картошка, квашенная капуста и так очень долго и после войны продолжалось), утварью. Витя посмотрел на это, психанул и поехал "попроведать родных", предоставив Марии самостоятельно делать ремонт в стареньком флигеле и обустраивать его. Вернулся уже на всё готовое. Однако, Виктор был недоволен, видимо, поскольку позже позволил себе всю эту доброту обхаять:
Но в этот раз было нелегко, и мне не раз хотелось отложить рукопись, не думать о ней, не переживать то, что там меня не просто огорчало, а ввергало в горькое недоумение: "За что же меня так? И вообще, можно ли так?" И пришла к печальному итогу: немного же я заслужила за тридцать девять лет! Вот вчера был моей маме умерший день, задумывалась над тем, чтоб как-то вместе с Витей помянуть её добрым словом да рюмочкой вина. Переживала из-за этого потому, что Виктор Петрович, описывая нашу послевоенную жизнь, жестоко и бескомпромиссно отчего-то ставил в вину маме всё то тяжёлое время, которое изнурительно, с большим напряжением мы переживали. Он знал, что я это буду печатать и как-то, естественно, среагирую... Виктор Петрович не удержался, стал читать им рукопись, и когда они собрались уходить, решительно, даже сама испугалась, сказала Вите, чтоб он снял с рукописи мою фамилию, и сказала главное: что мама нас пятерых провожала на войну, а не в тюрьму, что за мной больших грехов не числится и стыдиться мне своего прошлого оснований нет. Грешна, конечно, вольно или невольно, но не больше других, и что мама моя не виновата в том, что наша повседневная жизнь была столь изнурительна, ведь и из здешней родни никто ни словом, ни делом не догадались помочь... Сказал. что нечего учить, как и о чём писать, что не станет изображать нашу жизнь весёлой и счастливой...
Семье Корякиных приходилось несладко. За очень короткий период времени умерла от осложнений после родов вернувшаяся с фронта старшая сестра Карелия, оставив на руках у престарелых родителей сына-младенчика (муж Карелии, отец ребёнка, свалил на свою родину типа заработать и пропал с радаров навсегда), покончил жизнь самоубийством младший брат, и в довершение всего умерла от голода крохотная дочка Лидочка, потому что у Марии пропало молоко (самой Марии тоже нечего было кушать), а никаких смесей не было и в помине. В этот самый момент Виктор едет провожать гостившую у них бабушку до Красноярска и пропадает на довольно длительное время. За это время Мария успевает выносить вторую беременность, родить и подростить чуток дочку Ирину, не забывая при этом работать, ухаживать за родителями и племянником-сиротой. "Идеальные отношения".
В это время бы Марии бросить на хрен этого своего мужа, как он её бросал уже неоднократно. Тем более, что к ней приехал тот самый врач, её первая влюблённость, который писал ей письма и звал жить с ним (кстати, Виктор письма, адресованные Марии, читал и не стеснялся, такой порядок в доме завёл, эти письма от врача ей приходилось прятать). Только Мария не позволила себе ничего. Напоила его чаем и отправила обратно. Но этого, видать, хватило, чтобы слушать попрёки от "идеального мужа" всю жизнь.
"Идеальный" потом вернулся и пошла у них совместная жизнь. Больно читать, как Виктору выделялся отдельный кабинет в квартирах для работы и куча времени, в то время, как Мария пахала как вол на его обслуживании, была постоянно презираема и выкраивала на писательство время буквально ниоткуда. Когда она обращалась в Союз писателей за редакторской помощью в работе с текстами, ей отвечали, что эвона у неё какой муж, пусть он и помогает, такое вот равноправие. Потом очень смешно читать всякие статеюшки в интернетах о том, что "Астафьев был писателище, а жена его, так, пописывала от нечего делать". Практически как Софья Андреевна при Льве Николаевиче, только на век сместились события.
Что ещё можно узнать из книги, кроме того, что Виктор Астафьев был никчёмен в быту, пил, унижал жену и детей, бросил своего умирающего отца на жену и гордо свалил на малую родину, куда после смерти отца всё-таки выписал жену, потому что понял, что ему сильно нужна бесплатная обслуга, ведь никто не кинулся его обстирывать? Вот, например, описание свадьбы, которую он испортил своему младшему сыну:
Молодых заждались: пока ездили на кладбище, пока в больницу, пока соседи во дворе обступили - поздравляли, а стол накрыт, соблазняет, и Виктор Петрович начал заводиться. Наконец, все разместились за столом, молодым даже под ноги цветов побросали, произнесли тост за молодых, кто уже выпил, кто не успел. Отец заметил, что его сын женится, а выпить не хочет... Мне, мол, это не нравится, это не по сибирски. А Андрей в это время мне объясняет, что пить воздержится, потому что дед в больнице похоже опять "принял" и изрядно, а поскольку его за это дело не раз грозились выписать, то, мол, не исключено, что придётся ехать в больницу и забирать его домой.
Виктору Петровичу показалось подозрительным, что сын не пьёт и о чём-то с матерью шепчется, не с ним, а с матерью... и как когда-то в Коле Рубцове, в Викторе Петровиче тоже заговорило "абсолютное безумие" - и вмиг за столом никого не осталось...
Виктор Петрович, теперь-то уж что, дело прошлое, время от времени заходил ко мне в комнату, где я сидела одна, не плакала, не стояла у окна в тоске и печали, сидела и даже ничего не ждала, просто была ко всему готова: ударит - стерплю, оскорблять будет, кричать - так не в первый раз - стерплю, ну посуду бить, крушить будет - пускай, ни словом, на лаской, ни угрозой, ни мольбой - ничем не выдам того, что в душе моей творится и как она черствеет, усыхает от моих горючих внутренних слёз - только бы выдержать.
Виктор Петрович заходил не раз и не два: то спрашивал, когда все наорутся на улице и придут домой; то требовал, чтоб Андрей перед ним извинился (а за что?); то, чтоб этого большевика больше в доме не было... Я кивала, что поняла, что большевика этого больше в доме не будет...
Заходил несколько раз Андрей и с беспокойством спрашивал как, мол, ты тут? Я отвечала, что ничего, сижу вот... А он? - кивал в сторону кабинета отца. "А он всё требует, чтоб ты перед ним извинился..." - "А за что?" - "Не знаю". Тогда он пошёл в кабинет к отцу и я слышу:
- Папа, мне, наверное, за что-то извиниться надо перед тобой? Так ты, пожалуйста, извини!..
- Мать! - громко кричит Виктор Петрович. - Ты слышала, сын-то, Андрей-то наш, извинился перед отцом! Молодец! Я этого никогда не забуду! Ты слышишь? Не перед тобой, передо мной извинился! По этому случаю полагается выпить, а? Как ты думаешь, Андрей?
Скоро Виктор Петрович успокоился, лёг в чём был и уснул.
Книга даёт много информации о том, как жили женщины с 50-х по 90-е годы. Жили плохо. Мало того, что на них лежала ответственность за ведение домохозяйства и заботу о детях (подруги Марии точно так же носились как белки в колесе, делились с ней невзгодами), так мудрое государство ещё и феерично запрещает в такой обстановке аборты, усугубляя и без того трудную нищенскую жизнь:
Но когда мне в больнице отказали в этой, которой по счёту, не знаю, операции, после, когда опять женская беда нависла надо мной - не могли же мы, молодые, усталые от войны и нужды, отказать себе в единственном личном удовольствии! - я уже не обращалась в больницу: знала, коль сам Сталин своей волей и властью запретил аборты именно в то время, когда русская нация могла и должна была пополняться юными жителями земли русской, обновиться их звонкими голосами, когда и он должен был понимать, что "дети - цветы будущего", и вообще, дети - это будущее поколение. Я встретила приятельницу, с которой мы были давно знакомы и поделилась своим горем, вместо того, чтобы поделиться радостью - это было бы так естественно! Она послушала меня, погоревала, что сама тоже недавно стала детоубийцей, и тоже не от радости, пообещала помочь. И не далее как вечером, стукнув в дверь, вызвала меня и сказала, чтоб я приготовила три сотни, чистую простыню, мыло, йод, платок и приходила бы к ним завтра днём, когда у них никого не бывает дома...
Я в ту ночь не сомкнула глаз, не плакала, только смотрела на спящих детей, ни сном, ни духом, не ведающих о том, что завтра они, если мне не повезет, останутся сиротами… без вины виноватыми, на мужа смотрела, такого любимого и такого как бы уже отстраненно-далекого… Но утром виду не подала, проводила его на работу, я же из-за того, что частенько болел Андрюша, временно уволилась, и чтоб хоть как-то поддерживать не достаток, но терпимую жизнь семьи, много вышивала в люди, выбирала время поудобней и бралась за красивое занятие, что из того, что не для себя, потом я и детям буду вышивать платья и рубашечки, и мужу, и себе платья, но это потом…
А тогда попросила соседку подомовничать – очень уж мне надо сходить в одно место, безотлагательно надо, оставила детям еду и одежонку и направилась с узелком по заветному адресу.
Приятельница меня уже ждала, и не одна, но быстро вышла ко мне навстречу, спешно спровадила в комнатку дочери-школьницы, велела приготовиться и, главное – она чуть помедлила и прямо мне сказала:
- Миля, ты извини, но я завяжу тебе глаза… Я-то тебе верю и знаю, что ты под страхом пытки никогда никому нечего не скажешь: кто? Где? Когда, если даже, не дай Бог, не с первого раза всё получится и ты, боясь за ребят соберешься обратиться за помощью в больницу… Сколько уж акушерок судили, в основном их выдал те, которые валялись перед ними на коленях и умоляли помочь…
- Господи! Да мне хоть что… Только чтоб помогли.
Через два часа я была уже дома. Акушерка, которую я никогда не видела, сказала, что срок порядочный, что выкидыш произойти может не сразу, даже, может, и не завтра, но я думаю, надеюсь… выздоравливайте, - сказала и вышла из комнатки. Приятельница принесла мне сладкого горячего чаю, все завернула в газетку, кроме денег, проводила до крыльца, поцеловала и вернулась в дом.
Вечером я, как обычно, умыла ребят, ножки особенно и уложила спать, поразговаривав с ними маленько. Муж тоже быстро уснул, а я ушла в кухню, притемнила свет, чтоб только мне было удобно, светло шить, и всё прислушивалась к себе.
Ранним утром освободилась…
При этом у Марии чётко отрицательная позиция по отношению к женщинам, делавшим аборты. Когда она пишет о смерти своей матери, одной из положительно характеризующих её черт она называет то, что та никогда не убивала жизнь в своём чреве. Мне кажется, как и у подавляющего большинства советских женщин, Мария Семёновна имела неотрефлексированную внутреннюю мизогинию. Это хорошо можно рассмотреть, когда она пишет о поэтессе Людмиле Александровне Дербиной, судимой за убийство Николая Рубцова: Марии Семёновне не нравились её дерзкие и страшные "для женщины" стихотворения, она сравнивала её с ведьмой. Хотя она очень благодарна свои подругам и тем женщинам, которые помогали ей в жизни: в списке людей, которым она говорит спасибо за помощь, оказанную после смерти дочери, женщины или семейные пары. Кстати, Мария Семёновна использует феминативы только так. В тексте встречаются и "редактриссы" и "редакторши" (мужчины, видимо, так и не помогли ей с текстами). Но встречаются в её книге и расистские замечания:
Говорили, как здесь жить (в Таджикистане), среди этих, почти первобытных по разуму людей... "Очень трудно, - отозвался Виктор, хотя он и очень коммуникабельный человек. - Русским надо жить в России".
Однако всё не так уж беспросветно. Тут есть крохотные островки любви и нежности и все они располагаются там, где Мария описывает свою родную семью. Она очень трогательно пишет о своих тётках, которые умело поддерживали её психологически и как могли материально (на свадьбу дарили старые но крепкие кастрюльки, тюль, миски). Отца она описывает как человека с рабочими руками, доброй душой и чутким пониманием момента, мать - как героиню, до последнего отдававшей всё своей семье. Понятно, что её семья была для неё хорошей поддержкой, создававшей необходимый климат принятия для выживания в нищете (ммм, не поэтому ли Виктору было так важно выдрать её из этой среды и заставлять колесить по СССР?). Вообще, страшно читать, конечно, как такую семью с крепкими матерью и отцом и девятерыми детьми, гармонично вписанными в ещё большую семью с дядями и тётями, раздавливает госаппарат и нищета. Мария Семёновна стала свидетельницей увядания такой бурной крепкой жизни да ещё вдобавок к этому прожила жизнь с домашним тираном, пережила смерть собственной дочери и бессилие помочь своему сыну Андрею, тонко чувствующему парню, которого отправили на военные действия в Чехословакии, после чего ему трудно давалась эта жизнь, где постоянно приходилось бороться с неотступающей нищетой.
Крайне жаль, что Мария Семёновна была задавлена своим мужем. Если бы только у неё было время на то, чтобы развивать свой писательский навык, возможно, мы получили бы крепкую писательницу, рассказавшую много добрых историй. Я так думаю потому, что в книге чувствуется её язык, мягкий и убаюкивающий в тех местах, где она пишет с любовью о своих родственниках, а заряда любви и поддержки от её родителей ей хватило бы и на творчество, если бы не пришлось тратить его впустую на ремонты и редактуру текстов мужа. К финалу книги Мария Семёновна приходит к выводу, что вся женская неоплачиваемая работа мало того, что не оплачивается деньгами, так за неё ещё никто и никогда не будет благодарить, только воспринимать как должное. Нам стоит проработать тот материал, который нам оставили женщины из поколения наших бабушек и выучить их уроки. Мы хорошие ученицы. Всё меньше женщин хотят жить с алкоголиками и тиранами. Будем смотреть в будущее и не забывать тех, кто стояли за нашими спинами.
28 понравилось
