Perfect

Она улыбнулась, но взгляд был тревожен.
– Знаю, мама, знаю. Посоветуешь мне быть осторожнее, быть разумнее и так далее.
– Все хорошо. Вижу, он надежный человек. И он старается тебя защитить, это я знаю. Он многим рискует ради тебя.
– И ты тоже. – Мне вдруг стало страшно за нее. – И Джунипер. – Глаза наполнились слезами при мысли о том, где сейчас моя сестра. И дедушка – в замке.
– Я не боюсь, и Джунипер ничего не боялась, – сказала мама. – Жду не дождусь минуты, когда я смогу войти в это заведение и потребовать, чтобы мне вернули мою дочь. Именно это я хотела сделать, когда тебя держали в замке, но не могла. Теперь я свой шанс не упущу.

– Почему ты всегда приезжаешь сюда встречать рассвет, мам?
– У Джунипер в младенчестве были колики, она почти не спала, ей все время было больно, она кричала дни напролет, а особенно плохо ей было ночью. Твой папа работал в ночную смену, а я носила ее на руках по всему дому. Самые страшные, самые одинокие часы в моей жизни. Все спали, все соседи, казалось, весь мир уснул. Секунды тянулись словно минуты, минуты – как часы, и ее крики… – Ее затрясло при одном воспоминании. – Однажды ночью, так и не сумев ее убаюкать, я села с ней в машину и поехала куда глаза глядят. Лишь бы дома больше не сидеть. Иногда мне удавалось успокоить ее, покатав на машине. Чаще не удавалось. Но в тот раз я поехала к озеру. Сидела на берегу и держала на руках Джунипер, а она плакала, но вроде бы ветерок и плеск воды немного ее успокоили, и тут вдруг ночь начала рассеиваться, показалось солнце, и мне почудилось, будто с меня сняли огромную тяжесть, и усталость, и страх – все растаяло при первых лучах. И Джунипер наконец-то уснула – то ли на свежем воздухе ее сморило, то ли она почувствовала, как успокоилась я.

– Ты волосы подстригла. – Я только сейчас заметила ее ежик.
– Мне прежде казалось, это так банально, когда женщина делает короткую стрижку и все хвалят ее отвагу, словно волосы очень важны. Но я была неправа. Мне приходилось отращивать волосы для участия в рекламе шампуней. Отращивать, краситься под блондинку, делать с волосами то, делать с волосами это. Наращивать чаще всего, потому что мы же создаем образ здоровых волос. А здоровые, красивые, идеальные волосы – это много, много волос. Как мне это надоело. Я взяла и побрила полголовы, когда меня пригласили на новоселье к Кэнди Креван.
– Это я помню.
– После твоего побега я покрасилась в розовый, но вышел кошмар – бабушка Барби. И тогда я разделалась с ними. Нам внушают, что длинные волосы женственны, это идеально для пляжа, волосы на курортный сезон. Я их всех послала куда подальше.
Мы с Кэрриком расхохотались.
– Ты научилась выражаться не хуже Джунипер.
– Твой папа уж и не знает, что думать, – улыбнулась она. – Но ему, пожалуй, нравится.

Так или иначе, мама поднималась спозаранку, будила нас и везла к озеру, чтобы вместе встречать зарю. Став постарше, мы не захотели вскакивать в ночь на будний день, и наши вылазки ограничились выходными. Потом только воскресными утрами, а когда мы с сестрой стали подростками и вообще отказались в этом участвовать, мама продолжала ездить на озеро одна.
Иногда она упрашивала нас поехать вместе и планировала семейные вылазки заранее. Но мы всякий раз ворчали. Засыпали в машине, потом отказывались выползать на берег, и это либо огорчало маму, либо сердило, смотря какой выпадет день. Помню, однажды я смотрела на нее из окна машины, увернувшись в одеяло и думая: ну что же она за человек, с какой стати приволокла нас сюда, вытащив из теплой кровати? Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне жаль, что я не хотела разделить с ней такие минуты.
А еще эти воспоминания вызывали улыбку. Стоило представить себе, как она подставляет лицо восходящему солнцу, и меня охватывало необычайное спокойствие. Куда бы она ни поехала работать моделью, отовсюду, со всех концов света, она присылала нам фотографии солнечного восхода. Неделя высокой моды в Милане – солнце восходит над Миланским собором; парижское дефиле – солнце над крышами Монмартра. И над линией небоскребов Манхэттена, и над Кэмден-маркетом в Лондоне. Папа иной раз ворчал: лучше бы домой скорее возвращалась.
Она заполняла альбомы этими фотографиями, сплошные восходы, и потом рассматривала их по вечерам у камина, сидя в пижаме, пока все мы смотрели телевизор. Это как-то укрепляло ее душу. А почему – я так ее и не спросила. Теперь-то мне казалось очевидным, что об этом следовало спросить: стоило мне расстаться с родными, и я по тысяче раз на день думала, что вот об этом я упустила спросить и о том надо было. Даже Эван, хотя ему всего восемь лет. Даже о его коротенькой жизни я многого не знала.

Я закатала спереди футболку, обнажив живот.
– Transversus abdominis , – сказала я. – Помнишь, мы учили в школе?
Он прижался руками и лбом к перегородке, сдаваясь: меня не остановить.
– Расположена под косыми мышцами, самая глубокая из мышц живота, охватывает позвоночник для защиты и равновесия. Здесь у нас центр тяжести.
Я вынула кочергу из огня. Сердце стучало. Я больше не ищу идеала – не ищу справедливости – мне нужно равновесие.
Воткнула раскаленное железо себе в живот. Заклеймена Идеалом – навеки.
В одном теле заклеймены Пороки и Идеал.
Равновесие достигнуто.

Я сделала глубокий вдох. Нужно успокоиться.
– Все произошло потом, – сказала я мягко. – Когда меня выпустили. Тебя не было рядом. Мне пришлось прятаться, бежать. Он – единственный, кто пришел на помощь, единственный, кто понимал.
– Я бы тоже понял! Мы же любили друг друга …
– Ты прятался неизвестно где, Арт. Рядом со мной не было никого.
– Мне нужно было разобраться.
– И как, разобрался? Теперь на тебе эта форма. Теперь ты знаешь, где хорошие, где плохие.
– Когда я вернулся, ты исчезла. – Он хотел, чтобы я посмотрела на все его глазами.
– Мне пришлось бежать.
– К нему?
– Прекрати, Арт. Дело ведь не в Кэррике. Я бежала от твоего отца. Он преследовал меня.
– Никто бы тебя не преследовал, если бы ты не бежала. Ты все время делаешь только хуже. А эта речь сегодня! Почему ты не можешь наконец остановиться? Просто вести себя так, как велят. Всякий раз ты делаешь так, что становится еще сложнее …
– Что сложнее?
– Ничего.
– Договаривай.
– Все сложнее нам снова быть вместе.

Все разом бросились ко мне, но Арт поспел первым. Он обхватил меня обеими руками, и, хотя ему далеко до Кэррика, все же и он крупнее и сильнее меня. Он сдавил меня изо всех сил, не позволяя размахивать руками, но удержали меня не столько его руки, сколько его запах, знакомое ощущение прижавшегося ко мне тела. Казалось неправильным вырываться из его объятий. Противоестественным. Это же Арт. Мой Арт.
И все же я рванулась прочь.
– Селестина, – шепнул он мне в ухо. – Прекрати, и они уйдут.
Я замерла. «Они». То есть мы с ним – против них. Или он старается мне это внушить, хочет, чтобы я доверилась ему? А может быть, я сама этого хочу?
– Все в порядке, – уверенно произнес Арт. – Спасибо, дальше я сам.