Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна

Решения в сфере исторической политики принимаются теперь не так, как это было раньше, внутри самодостаточной автаркии, а с учетом того, что они становятся предметом метадискурса, объектом внешнего и внутреннего наблюдения и обсуждения. Подобное критическое сопровождение посредством публичного транснационального дискурса существенно изменило акценты исторической политики, хотя это еще не произошло во всем мире.

Кратко проиллюстрируем на примере, в чем именно заключается различие между обеими тенденциями.

Политика самоутверждения базируется на конструкции памяти, которая выстраивает нарратив преемственности. При этом из истории выбираются только те эпизоды, которые – несмотря на наличие противоположных свидетельств – демонстрируют величие, значимость и древность нации.

Политика покаяния, напротив, базирует конструкцию памяти не на преемственности, а на разрыве и изменении. Таким образом, происходит символическое самодистанцирование от преступлений прошлого, позволяющее признать их, но этим же актом дистанцироваться от них. Опасения, что это бросит тень на коллективную идентичность, что признание вины и преступления нанесет коллективной идентичности долгосрочный ущерб, преодолеваются новыми этическими принципами, согласно которым позитивная идентичность восстанавливается в условиях документированной фиксации исторических преступлений не их замалчиванием, а исключительно признанием жертв и собственным покаянием.
Подобные взгляды получили за последние десятилетия широкое распространение благодаря процессам политического транзита, сопровождая переход от диктатуры и демократии, но эти взгляды изменили характер национальной идентичности и независимо от смены политической системы, что демонстрирует растущее количество свидетельств политики покаяния в бывших колониальных державах. У стран – победительниц во Второй мировой войне, таких как Россия и США, которым в силу их могущества не приходится подчиняться внешнему давлению, нет мотиваций отказываться от исторической политики самоутверждения. Это чревато уязвлением национального самолюбия, символической утратой лица и власти. Но для наций, постоянно выступающих в роли жертвы (вроде Литвы или – в ином плане – Польши), усиленное фокусирование на собственных страданиях оказывается эмоциональным барьером, который затрудняет сочувствие к другим жертвам, даже пострадавшим от этих наций. В нынешней Европе и в мире достаточно примеров обеих форм исторической политики; многие страны имеют еще и национальные меньшинства, которые активно поддерживают ту или иную из этих форм. Страны, официально провозгласившие свою приверженность политике покаяния, частично испытывают давление социальных групп, стремящихся вернуть на государственный уровень политику самоутверждения национальной гордости и чести, а в странах, где сильны националистические тенденции, ощутимо транснациональное стремление взглянуть на собственную историю с точки зрения исторической ответственности, признания жертв и необходимости защищать права национальных меньшинств. Например, в России слышатся голоса как тех, кто ратует за политику самоутверждения, так и тех, кто отстаивает политику покаяния, что можно проиллюстрировать двумя примерами.

(1)
«История – это одна из форм самосознания общества. Если воспользоваться антропологической метафорой, история – это память общества. Именно история объединяет людей в народ.
Самосознание человека не может быть негативным. Если же по какой-то причине оно таковым становится, то это ведет к фрустрации и душевным расстройствам. Такому человеку необходима психологическая, а в запущенных случаях и психиатрическая помощь.
Равным образом, не может быть негативным и самосознание общества. Поэтому история в школе должна нести позитивный заряд, воспитывать позитивное отношение к своей стране и к себе. Формировать негативное отношение к отечественной истории, показывать прошлое своей страны как черную дыру, сводить к списку преступлений и злодеяний значит невротизировать новое поколение».

(2)
«Наша история иногда бывала героической, иногда ужасной, иногда красивой, иногда безобразной, но эта наша история. Авторы учебника работали над концепцией и будут работать над текстами с любовью к своей стране»[394].
Эти примеры демонстрируют различные конструкции памяти в рамках политики самоутверждения или покаяния. В конечном счете, власть и соотношение политических сил, а также образованность общества решают, какая из фракций одерживает верх...

Криса Лоренца интересуют аномалии исторических темпоральных режимов. Он предложил понятие «горячего прошлого», которое подразумевает новый опыт того, что травматическое прошлое не может «пройти само собой», как этого обычно ожидают, поскольку через несколько лет и даже десятилетий оно предъявляет свои претензии настоящему. Прошлое, связанное с исторической травмой, противостоит общей тенденции и автоматическому охлаждению.

Бербер Бевернаж сформулировал концепт «обратимого времени» для темпоральных аномалий, которые теперь также изучаются историками. Наряду с эпизодами прошлого, которые мы возвращаем, чтобы так или иначе использовать, существуют эпизоды, преследующие нас, ибо они не поддаются нашему контролю; оставаясь латентными, они рано или поздно нас настигают. Прошлое, связанное с травмой и виной, предъявляет претензии настоящему, требует признания вины и призывает к ответу. «Возвращение» травматических воспоминаний ознаменовало собой поворот в исторической науке, ибо история теперь рассказывается с точки зрения жертв. Если ориентированный на будущее темпоральный режим Модерна игнорировал и замалчивал историю жертв, то темпоральный режим новой мемориальной культуры возвращает их голоса в настоящее. Как подчеркивает Бевернаж, примеры такого поворота течения времени имеются в юриспруденции, этике и медицине. Отмена срока давности в случае преступлений против человечности служит отчетливым свидетельством отхода от линеарного представления о времени. Это запрет на автоматическое забвение прошлого, если оно содержит еще не решенную проблему, которая ждет своей проработки в настоящем.

По словам Криса Лоренца, «представление о том, что горячее настоящее само собой превращается в холодное прошлое, служит предпочтительной моделью времени для тех, кто хотел бы оставить прошлое в покое. Обычно это те, кому грозит судебный приговор». Рамки времени, считавшиеся ранее нейтральными, оказались темпоральной онтологией, которой соответствует специфическая «политика времени». В юридических, этических и терапевтических рамках времени оно не течет лишь в одну сторону. Признание исторических травм, обращение к ним в настоящем изменили предпосылки исторической науки. Мы отказались от представления, будто прошлое, являясь сферой «более не существующего», недоступно для человеческого воздействия. То, что считалось необратимо ушедшим, недоступным, окончательно завершенным, при определенных обстоятельствах может вновь вернуться в сферу актуальной значимости и деятельной активности настоящего. Ориентация на будущее подстегивает человека к действию, ориентация на прошлое демонстрирует человеку последствия его деятельности и призывает к ответственности за совершенные поступки.

Коллективная идентичность является следующим понятием, отсутствующим в лексиконе теории модернизации, которая, игнорируя его, блокирует для себя доступ к парадигме культурной памяти. Поль Рикёр показал двойственность понятия «культурная идентичность». С одной стороны, оно связано с латинским «idem» («то же самое»). Примером можно считать материальную идентичность исторического архитектурного сооружения или привычек, обычаев, установок, которые сохраняют свою неизменность, несмотря на все пертурбации. Этот вид идентичности, фигурирующий в теории компенсации, олицетворял для Маркварда «плюшевый мишка». Подобно тому, как ребенок повсюду таскает за собой плюшевого мишку, взрослые пользуются этим видом идентичности, чтобы противостоять засилью новизны в своем окружении. Если первое значение понятия коллективной идентичности отсылает к объектам и автоматизму, то второе отсылает к субъектам и рефлексии. Здесь идентичность связана с латинским словом «ipse», то есть имеет отношение к личности и ее собственному представлению о себе. В отличие от «идентичности», которая подразумевает, что нечто остается тем же самым вопреки переменам, обусловленным течением времени, второе значение «идентичности» отсылает к динамике времени, акцентируя активные, рефлексивные и конструктивные аспекты психологического развития индивидуума или культурного формирования личности.
Культурологическая парадигма добавляет сюда еще одно, третье значение – «коллективная идентичность». Под этим понимается представление о себе, которое «конструируется» малыми или большими социальными группами вплоть до наций и государств. Подобные коллективные автопортреты базируются на сложившемся нарративе, а также на избранных исторических событиях ключевого характера, на значимых местах, культурных артефактах и практиках, которые формируют у данной группы определенное видение истории, сознание собственной особенности и историческую ориентацию. Чтобы уточнить понятие коллективной идентичности, процитирую еще раз Юргена Коку, признавшего в 1996 году, что в «университетах подул новый ветер», ибо многим язык теории модернизации стал казаться чужим. Оглядываясь назад, он вспоминал об энтузиазме, с которым его поколение пыталось заниматься историей как просвещением, извлекая из нее уроки. Теперь же, пишет Кока, от истории ждут другого, а именно освоения прошлого, воспоминаний, обеспечения и удостоверения идентичности, а порой и занимательности.