Роман Юрия Иванова - автобиографическое произведение, существующее как бы в двух плоскостях. Это исповедь рассказчика, который в начале богатых на потрясения 90-х годов вспоминает о прожитом. Позволяя дорогам памяти уводить себя всё дальше и дальше в прошлое, он мысленно переносится в середину сороковых. Тогда он, молодой мальчишка из похоронной бригады, вместе с победоносными частями Красной армии оказался в Кёнигсберге - поверженной цитадели гитлеровцев и первом крупном городе Рейха, который в полной мере ощутил на себе советское возмездие.
Десять эпизодов кёнигсбергской жизни - это десять рассказов. Так и хочется назвать их главами романа - но с натяжкой: книга отличается прерывистым темпом повествования и немного рыхлой структурой, поэтому романом, строго говоря, не является. Кроме того, повествования двух временных отрезков словно бы резонируют друг с другом: ретроспективная часть, которая составляет львиную долю книги, заметно интереснее, честнее и искреннее, чем вторая, относящаяся к 90-м годам - и часто грешит пространными отступлениями и эсхатологической риторикой, иногда смахивающей на старческие причитания.
В своих рассказах Иванов донёс до читателя много примечательных деталей из быта первых советских жителей Кёнигсберга. Впрочем, первые послевоенные годы Кёнигсберга-Калининграда по этой книге лучше если и изучать, то с оглядкой. Память время от времени подводит Юрия Иванова, он путается в городской географии, названии улиц и расположении объектов. Человек, не очень хорошо знакомый с немецкой история города, конечно, ничего не заметит - а вот читателю, подготовленному чуть лучше, будет досадно за нелепые ошибки. Впрочем, их количество некритично.
Собственно, "Танцы в Крематории" вообще лучше не воспринимать как реалистическое произведение. Разрушенный город Иванова - уже не Кёнигсберг, ещё не Калининград - это пространство пограничных состояний, на котором по определению соприкасаются - нет, сталкиваются! - два мира. Это соприкосновение порождает образы и коллизии, которые органично смотрелись бы в произведении жанра магического реализма. Остров мертвецов, в катакомбах которого скрываются одичавшие дети, сокровищницы древних церквей, безумный почтальон, вместо писем доставляющий кирпичи и, конечно, макабрические танцы в разрушенном крематории, в которых словно бы кружатся жизнь и смерть - последняя, к слову, имеет вполне зримое воплощение, представая на страницах романа в обличье жуткой тучной немки с говорящим именем фрау Тод. Вот уж кто точно не бедствовал в голодном послевоенном Кёнигсберге...
Главный конфликт произведения нетрудно предугадать. Это книга о русских и немцах, вчерашних смертельных врагах, теперь вынужденных жить бок о бок в разрушенном городе. Они никогда не встречались на полях сражений - вчерашние кадровые военные, пытающиеся снова учиться жить мирной жизнью, и немецкое гражданское население - старики, женщины и дети - вчерашние хозяева, теперь вынужденные ютиться в развалинах, ещё вчера бывших их домами. Удивительно, как в этой обстановке не успевших угаснуть ненависти и вражды, недоверия и банального непонимания рождались новые истории - сотрудничества, дружбы и даже любви. Советская военная администрация волей-неволей была вынуждена задействовать местное немецкое население в строительстве новой жизни - пускай перспективы её в разрушенном жуткой войной Кёнигсберге представлялись весьма смутными и тем, и другим. Открытие первой школы, обустройство жизни зоопарка и его немногочисленных выживших обитателей - вот первые "мирные" предприятия, становящиеся фоном для сюжетных перипетий. Тут же – организация первых комсомольских ячеек, конфликты между уличными молодежными бандами, изучение разрушенного города, граничащее со сталкерством…
Отдельные человеческие судьбы - величина слишком мелкая для эпохи великих потрясений и мировых войн. Робкие, неокрепшие связи между русскими и немцами обрываются, едва успев завязаться - дружба и любовь, словно первоцветы долгожданной весны, погибают в заморозках - ведь идеологическая машина не могла допустить ничего подобного. И в этом смысле в первой плоскости романа, конечно, нет и не может быть хэппи-энда. Прощение и покаяние оказались отложены на десятилетия вперёд - и становятся возможными лишь с падением "железного занавеса". Оглядываясь назад из неспокойных 90-е, в опалённые пламенем войны 40-е, Иванов задается вопросом - когда же уже мы заживём мирно, без войн, без конфликтов, противоречий и застарелых обид, которые народы волочат за собой веками - и бросать, кажется, не собираются? Может, читатель сможет найти ответы на разрушенных улицах Кёнигсберга?
54 понравилось
