Танцы в крематории: десять эпизодов кёнигсбергской жизни

"Сейчас полопаем и смотаемся сначала в замок, — ведь надо же поглядеть, да? А потом в зоопарк. Там бегемот живой остался. — Бегемот? Живой? А не брехня?! — Вера сказала: точно. Все туда ходят смотреть бегемота." Ничего не напоминает? Советский прекрасный фильм "Офицеры", где юный оболтус - внук бравого генерала - тянулся к прекрасному...))). Так и похоронно-музыкальная команда, в первые месяцы оказавшаяся в Кёнигсберге, - это, с одной стороны, люди, пережившие войну, блокаду, похоронившие своими руками целый городок, как они сами считают, а с другой - просто дети, у которых не было детства. В книге много тяжёлых сцен, но ведь о войне нельзя писать просто и шутливо, слишком серьёзная тема. В определённой мере книга совершенно не стандартная. Я много читала о войне, но вот, например, эпизодов, как наши отнимали у пленных немцев часы, никогда не попадалось. Размышления главного героя о своей жизни, о будущем (кстати, в реальном будущем у него сбылись и мечты о путешествии на Север, и желание связать жизнь с морем), о праве победителя и человечности как таковой делают роман-воспоминание очень лиричным и в то же время заставляющим думать...

Роман Юрия Иванова - автобиографическое произведение, существующее как бы в двух плоскостях. Это исповедь рассказчика, который в начале богатых на потрясения 90-х годов вспоминает о прожитом. Позволяя дорогам памяти уводить себя всё дальше и дальше в прошлое, он мысленно переносится в середину сороковых. Тогда он, молодой мальчишка из похоронной бригады, вместе с победоносными частями Красной армии оказался в Кёнигсберге - поверженной цитадели гитлеровцев и первом крупном городе Рейха, который в полной мере ощутил на себе советское возмездие.

Десять эпизодов кёнигсбергской жизни - это десять рассказов. Так и хочется назвать их главами романа - но с натяжкой: книга отличается прерывистым темпом повествования и немного рыхлой структурой, поэтому романом, строго говоря, не является. Кроме того, повествования двух временных отрезков словно бы резонируют друг с другом: ретроспективная часть, которая составляет львиную долю книги, заметно интереснее, честнее и искреннее, чем вторая, относящаяся к 90-м годам - и часто грешит пространными отступлениями и эсхатологической риторикой, иногда смахивающей на старческие причитания.

В своих рассказах Иванов донёс до читателя много примечательных деталей из быта первых советских жителей Кёнигсберга. Впрочем, первые послевоенные годы Кёнигсберга-Калининграда по этой книге лучше если и изучать, то с оглядкой. Память время от времени подводит Юрия Иванова, он путается в городской географии, названии улиц и расположении объектов. Человек, не очень хорошо знакомый с немецкой история города, конечно, ничего не заметит - а вот читателю, подготовленному чуть лучше, будет досадно за нелепые ошибки. Впрочем, их количество некритично.

Собственно, "Танцы в Крематории" вообще лучше не воспринимать как реалистическое произведение. Разрушенный город Иванова - уже не Кёнигсберг, ещё не Калининград - это пространство пограничных состояний, на котором по определению соприкасаются - нет, сталкиваются! - два мира. Это соприкосновение порождает образы и коллизии, которые органично смотрелись бы в произведении жанра магического реализма. Остров мертвецов, в катакомбах которого скрываются одичавшие дети, сокровищницы древних церквей, безумный почтальон, вместо писем доставляющий кирпичи и, конечно, макабрические танцы в разрушенном крематории, в которых словно бы кружатся жизнь и смерть - последняя, к слову, имеет вполне зримое воплощение, представая на страницах романа в обличье жуткой тучной немки с говорящим именем фрау Тод. Вот уж кто точно не бедствовал в голодном послевоенном Кёнигсберге...

Главный конфликт произведения нетрудно предугадать. Это книга о русских и немцах, вчерашних смертельных врагах, теперь вынужденных жить бок о бок в разрушенном городе. Они никогда не встречались на полях сражений - вчерашние кадровые военные, пытающиеся снова учиться жить мирной жизнью, и немецкое гражданское население - старики, женщины и дети - вчерашние хозяева, теперь вынужденные ютиться в развалинах, ещё вчера бывших их домами. Удивительно, как в этой обстановке не успевших угаснуть ненависти и вражды, недоверия и банального непонимания рождались новые истории - сотрудничества, дружбы и даже любви. Советская военная администрация волей-неволей была вынуждена задействовать местное немецкое население в строительстве новой жизни - пускай перспективы её в разрушенном жуткой войной Кёнигсберге представлялись весьма смутными и тем, и другим. Открытие первой школы, обустройство жизни зоопарка и его немногочисленных выживших обитателей - вот первые "мирные" предприятия, становящиеся фоном для сюжетных перипетий. Тут же – организация первых комсомольских ячеек, конфликты между уличными молодежными бандами, изучение разрушенного города, граничащее со сталкерством…

Отдельные человеческие судьбы - величина слишком мелкая для эпохи великих потрясений и мировых войн. Робкие, неокрепшие связи между русскими и немцами обрываются, едва успев завязаться - дружба и любовь, словно первоцветы долгожданной весны, погибают в заморозках - ведь идеологическая машина не могла допустить ничего подобного. И в этом смысле в первой плоскости романа, конечно, нет и не может быть хэппи-энда. Прощение и покаяние оказались отложены на десятилетия вперёд - и становятся возможными лишь с падением "железного занавеса". Оглядываясь назад из неспокойных 90-е, в опалённые пламенем войны 40-е, Иванов задается вопросом - когда же уже мы заживём мирно, без войн, без конфликтов, противоречий и застарелых обид, которые народы волочат за собой веками - и бросать, кажется, не собираются? Может, читатель сможет найти ответы на разрушенных улицах Кёнигсберга?

«-Я удивляюсь вам. Кто и как вас воспитывал? Как это так можно просто говорить о возвышенных чувствах? У кого вы учились? -Я воспитывалась в армии. Война была моим воспитателем…и классика. «Я вас люблю, чего же боле? Что вам могу еще сказать?»

Еще одна книга о трагических событиях нашей истории, написанная русским писателем. О войне, без прикрас и ярких описаний героизма одних и демонизации других. Были в книге моменты, которые смущали. Но автор еще во вступлении говорит о том, что все мы люди. Всем одинаково больно, всем одинаково страшно. О том, как русские и немцы, столкнувшись лицом к лицу не в бою, а уже в мирной обстановке, узнают друг друга, как, вынужденные жить рядом, пытаются отыскать контакты и как, отвергая чувство жгучей ненависти друг к другу, их находят; как возникают другие — странные, сложные отношения между ними, между подростками, между опаленными войной мужчинами и женщинами, как появляются семьи, дружба, любовь и как все это вновь жестоко разрушается приказами и указами. О боли, о сострадании, о праздниках и горе…о таком, человеческом и понятном…о мечтах и фантазиях, которым, как и праздникам, место находится даже среди ужасов войны. В книге рассказывается о судьбе русского паренька Володи Волкова, в годы войны бойца музыкально-похоронной команды, который выжил в блокадном Ленинграде и попал в разрушенный уже не Кенигсберг, но еще не Калининград. Играли мало, а вот копали и хоронили много. А потом вернулись за школьные парты… Книга состоит их 10 эпизодов, один из них дал название книге. Это очень философский момент, он не столько про сам эпизод из книги, как про всю нашу жизнь, про каждый наш день. Рекомендовала бы я ее к прочтению? Скорее всего нет. Пару дней я точно буду еще переваривать, анализировать, сравнивать и оценивать… Тема сложная, неоднозначная. В основу сюжета легли воспоминания автора, книга дополнена его рисунками и архивными фотографиями.