Они сели за обед; к услугам их аппетита было хорошее пищеварение, здоровье – к услугам аппетита, и пищеварения, и лакей – к услугам всех этих трех свойств.

– К сожалению, не могу сказать того же о себе, – вмешался другой джентльмен, сидевший напротив. – Для меня куренье – это и стол и квартира.
Мистер Пиквик взглянул на говорившего джентльмена и подумал, что было бы еще лучше, если бы оно служило ему также и умыванием.

Дух, горящий в нас, подобен крюку носильщика, который поддерживает тяжелый груз мирских забот и тревог, а когда дух нам изменяет, ноша становится непосильно тяжелой. Мы падаем под ней.

Фильдинг говорит, что мужчина - огонь, а женщина - пучок пеньки, и князь тьмы их соединяет.

Бойцовый петух во дворе, утратив последние проблески привычного оживления, мрачно балансировал на одной ноге; осел, понурив голову, хандрил под навесом и, судя по его задумчивому и жалкому виду, размышлял о самоубийстве.

...я тут знаю одного джентльмена, который обделает для нас это дело в одну секунду, - блюститель закона,... а мозги у него, как у лягушки, разбросаны по всему телу до самого кончика пальцев...

... я полагаю, что ему понадобится вызвать свидетелей, чтобы те потолковали о его репутации или, может быть, доказали алиби.
...но мой совет такой: наплевать на репутацию и держаться за алиби. Нет ничего лучше алиби...

Слава любезна сердцу каждого. Слава поэта любезна сердцу его друга Снодграсса; слава победителя в равной мере любезна его другу Тампену, а жажда добиться славы во всех видах спорта на суше, на море и в воздухе обуревает его друга Уинкля."

Тюремщики изо всех сил стараются поймать контрабандистов, кроме тех, кто им платит, а когда об этом печатается в газетах, их хвалят за бдительность. Отсюда две выгоды: прочим неповадно заниматься торговлей, а тюремщики пользуются хорошей репутацией.

Дело в том, что принц, забыв о неоспоримом праве министра иностранных дел влюбляться за него, уже влюбился сам за себя, вопреки всем прецедентам в политике и дипломатии, и тайно обручился с прекрасной дочерью благородного афинянина.

-Я видел достаточно, - сказал мистер Пиквик, бросаясь в кресло в своей маленькой камере. - У меня голова болит от этих сцен и сердце тоже болит. Отныне я буду пленником в своей собственной камере.