Я двигаюсь, я продвигаюсь! )) Уже третий том. )))
По мере систематического чтения я все больше вхожу во вкус, и мне все больше кажется, что я читаю просто один такой большой колоссальный роман о жизни - написанный в очень э... новаторской? модернистской? )) форме. Тут огромная часть жизни остается за кадром, но она угадывается... Что-то упоминается, про какие-то моменты хочется, чтобы было поподробнее, поразвернутее. Но что поделаешь.
Вот нравится мне семейство Чехова, огромное, шумное, беспорядочное. Ну, и сам ГГ, конечно. )) Происхождение и окружение ведь влияют на человека? Хотя сам Чехов, как всем известно - по классической фразе про выдавливания из себя раба - и относился к своему происхождению крайне критически... Но стал бы он без этого тем самым Чеховым? Это ведь, наверно, очень много значит - с рождения осознавать себя частью довольно большого сообщества, связанного множеством сложных переплетений... Знать, что ты не один в жизни, что у тебя есть куча людей, о которых надо заботиться, которые о тебе позаботятся... Это же здорово.
Хотя, ясное дело, атмосфера тут не то что розово-сиропная. Есть трудности, есть проблемы. Как вот чувствуется из писем, что Чехов, фактически, стал главой семьи... Хотя он даже не старший из детей - удивительно. Но, видимо, самый ответственный. Два брата-алкоголика. О-хо-хо. За ними постоянно нужно присматривать. Ну, это сложно, особенно, если они сопротивляются и имеют амбиции и претензии... С Александром все понятно. Судя по всему, слабовольный человек, слабый... У него тоже потуги на творческую деятельность. Но - как видно из писем - чтобы извлекать из такой деятельности доход, нужно работать и работать. Как сам Чехов. А Александр, по ходу, этого не может... И то и дело попадаются жалобы Чехову на него от его знакомых редакторов журналов, издателей... Брат Николай - художник. Этот вообще ведет полубродячий образ жизни. Живет в Москве без документов, без прописки! скрывается по каким-то притонам! Можно представить, сколько от него случается проблем и забот для остального семейства. Николая время от времени начинают разыскивать - в связи с нарушениями им своих обязательств... Обращаются к Чехову - где Николай? Да откуда же ему знать... Интересно: подумалось - а вот тут в одном письме Чехов в очередной раз отписывается и оправдывается за Николая, который опять запил, пропал, не исполнил заданной работы... И Чехов пишет - ах, простите бога ради, это я виноват, вы переслали темы и образцы, а я их положил у себя, чтобы были сохраннее и забыл отдать, вот так получилось. Ага! забыл отдать! Это Чехов, который без конца ведет тщательные подсчеты всего подряд - кто, где, сколько... и тут вдруг забыл отдать? хотя, судя по всему, сам старался отыскать для беспутного брата какой-то приработок? А может, он тут просто берет вину брата на себя? Чехова-то все уважают, вот он и старается сгладить...
Потом вдруг нежданный удар - Николай заболел, сначала думали, что пневмония, оказалось - чахотка. Сгорел за пару-тройку месяцев. Ужасно. Эта смерть потрясла всю семью. И Чехова, надо думать, особенно - он же брата лечил... Эти печальные строки, что как же тяжело быть врачом... в смысле, видеть, что происходит, к чему идет, не быть невеждой... Чехов пишет, что это первая смерть в семье. Грустно. Тут же вспоминается, что и сам Чехов всю жизнь боялся помереть от инфекционной какой-нибудь болезни... Ну, и мы знаем, что его тоже достанет чахотка...
Так же в этот период продолжается активное сотрудничество Чехова с театром. Эти отношения с театральным миром, с актерами - очень непростые. Чехов то проклинает все на свете и обрушивает на всех критику, то выражает горячие эмоции, признательность. Театр - страсть. Хотя тут Чехов спорит со всеми. Театр - это спорт! )) А он, значит, человек азартный...
И вот что характерно - при постановке пьес в театре Чехов принимает самое активное участие в процессе. Он внимательно отслеживает, кто из актеров будет играть какую роль, рассуждает, кто вытянет, кто не вытянет, кто подходит, кто не подходит и т.д. То есть, для него это имеет значение... Глядя на сегодняшнее положение вещей, поневоле задумаешься - а Чехов бы согласился, грубо говоря, на "черную Гермиону" и все такое? )) Что-то мне подозревается, что нет... Да он тут в пьесе вообще всю роль переписал, когда посмотрел на актрису и рассудил, что это не тот типаж, что описан у него в пьесе! )) Мда.
Тут еще есть интересные рассуждения о литературе... Смотри-ка, Чехов временами высказывает такие же мысли, которые у меня вообще часто случаются... )) Что в русской литературе все мрачно, депрессивно и вообще. Такой подход ведет к разрушению, а не к созиданию. Я сейчас могу на него ссылаться. )) Тем не менее, сам Чехов все равно тоже стремится к "серьезному". Невзирая на то, что в письмах жалуется, что его тянет писать юмористическое, ему это во сне снится... Проклятие русской литературы, что тут скажешь. ((
А фотку в этом томе вообще поместили классную - красавец-мужчина. ))
«Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и хочет видеть меня непременно либералом или консерватором.» * «Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но все это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь.: в крови, текущей изо рта есть что-то зловещее, как в зареве.» «Финик чувствует себя великолепно. Ни кашля, ни жара. Остались одни только помещицкие болезни: то пузико болит, то в горле от крика чешется, то под ложечкой ломит. Недавно он перепугал меня ужасно. В один прекрасный вечер приходит он ко мне и желает спокойной ночи. Гляжу на часы: только 8. Спрашиваю: зачем так рано? Уныло молчит и идет к себе наверх. Во втором часу ночи ко мне является мать и с таинственно-испуганной миной заявляет мне, что Сережа сейчас просит пить. Я делаю распоряжение, чтобы утром его не пускали в гимназию. Утром прихожу наверх. Финик лежит под одеялом. Лицо красное, температура 39 градусов. Неохотно говорит, вял, слаб, жалуется на бессонницу и головную боль. Мать в ужасе, сестра смотрит на меня громадными глазами… Тиф? Дифтерит? Экзаменую Финика и мать: оказывается, что вчера был соус из почек. Даю касторки… Вечером мой больной уже изображает следующее: температура 36,5, на животе кошка; мышцы живота прыгают и подбрасывают кошку – это называется миной. Утром Финик уже прыгает и вешается всем на шею, как ни в чем не бывало.» «Все, мною написанное, забудется через 5-10 лет; но пути, мною проложенные, будут целы и невредимы – в этом моя единственная заслуга.» «Водовоз где-то украл сибирского котенка с длинной белой шерстью и черными глазами и привез к нам. Этот котенок принимает людей за мышей; увидев человека, он прижимается брюхом к полу, делает стойку и бросается к ногам. Сегодня утром, когда я шагал из угла в угол, он несколько раз подстерегал меня и бросался a la тигр, на мои сапоги. Я думаю, что мысль, что он страшнее и сильнее всех в доме, доставляет ему высочайшее наслаждение.» «Можно не любить театр и ругать его и в то же время с удовольствием ставить пьесы. Ставить пьесу я люблю так же, как ловить рыбу и раков: закинешь удочку и ждешь, что из этого выйдет? А в Общество за получением гонорара идешь с таким же чувством, с каким идешь глядеть вершу или вентерь: много ли за ночь окуней и раков поймалось? Забава приятная.» «Отличные у Вас конверты! Когда я женюсь на богатой, то куплю себе на 100 рублей конвертов и на 100 рублей духов.» «Николая можно поискать еще разве только в Мещанском училище у Дюковского или у Пальмина, живущего неизвестно где. В каком месте он открыл для себя Аркадию, я не знаю: теряюсь в догадках. Это не Николай Чехов, а Калиостро. Завтра я еду в Петербург. Едва я уеду, как Николай вернется домой. Это мое соображение (секретно: он взял у меня немного денег, обещал принести и теперь, вероятно, ждет, когда я уеду, - совестно).» «Актрисы – это коровы, воображающие себя богинями. Ездить к ним значит просить их – так, по крайней мере, они сами думают. Макиавелли в юбке. Что ни баба, то ум.» «Жду от Вас дальнейших полномочий. Если нужно в ад ехать – поеду. Я люблю провожать, сватать, шаферствовать. Пожалуйста, со мной не церемоньтесь.» «Бывают минуты, когда я положительно падаю духом. Для кого и для чего я пишу? Для публики? Но я ее не вижу и в нее верю меньше, чем в домового: она необразованна, дурно воспитана, а ее лучшие элементы недобросовестны и неискренни по отношению к нам. Нужен я этой публике или не нужен, понять я не могу.» «Вчера я сел вечером, чтобы писать в «Новое время» сказку, но явилась баба и потащила меня на Плющиху к поэту Пальмину, который в пьяном образе упал и расшиб себе лоб до кости. Возился я с ним, пьяным, часа полтора-два, утомился, провонял иодоформом, озлился и вернулся домой утомленным. Вообще живется мне скучно, и начинаю я временами ненавидеть, чего раньше со мной никогда не бывало. Длинные, глупые разговоры, гости, просители, рублевые подачки, траты на извозчиков ради больных, не дающих мне ни гроша, - одним словом, такой кавардак, хоть из дому беги. Берут у меня взаймы и не отдают, книги тащат, временем моим не дорожат… Не хватает только несчастной любви.» «Поздравляю Вас с Рождеством. Поэтический праздник. Жаль только, что на Руси народ беден и голоден, а то бы этот праздник с его снегом, белыми деревьями и морозом был бы на Руси самым красивым временем года. Это время, когда кажется, что сам бог ездит на санях.» «Всю неделю я зол, как сукин сын. Геморрой с зудом и кровотечением, посетители, Пальмин с расшибленным лбом, скука. В первый день праздника возился с больным, который на моих же глазах и умер. Злость – это малодушие своего рода. Сознаюсь и браню себя.» «Из Петербурга от неизвестных мне особ женского пола получаю письма с просьбой – разъяснить им, почему я пишу так, а не этак. Прилагают на ответ марки. Марки я зажуливаю, а ответов не посылаю.» «В Москве есть поэт Пальмин, очень скупой человек. Недавно он пробил себе голову, и я лечил его. Сегодня, придя на перевязку, он принес мне флакон настоящего Ilang-Ilang’a, стоящий 3р. 50к. Это меня тронуло.» «Все мои кланяются Вам, а мать велела поблагодарить за то, что Вы накормили меня обедом. По ее мнению, я, бедный мальчик, ходил по Питеру голодный, высунув язык. Она никогда не обедала в ресторанах и не может поверить, чтобы официанты, люди совершенно чужие, могли накормить сытно. А у богачей, по ее мнению, обедать невозможно, так как в богатых домах дают очень немного супу и считают неприличным, если кто много ест. Вы же человек женатый, дети у Вас есть, стало быть, по ее мнению, и обеды у Вас настоящие, как быть должно.» «Вчера ночью ездил за город и слушал цыганок. Хорошо поют эти дикие бестии. Их пение похоже на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука…» «Мой Михайло кончил курс в университете; кончилось и мое юридическое образование, так как лекции уже не будут валяться по столам и мне не за что будет хвататься в часы скуки и досуга.» «Мои карточки нужны не мне, а тем лицам, которые делают вид, что моя карточка им очень и очень нужна. Ведь и у меня тоже есть почитатели! Нет того Сеньки, для которого нельзя было бы подобрать шапку.» «Сегодня отправляю мать с Мишей авангардом. Но скот Мишка не хочет ехать, ссылаясь на то, что университет не дает ему отпуска. Врет. По тону вижу, что малому хочется остаться в Москве. Он влюблен, и, кажется, в Верочку Мамышеву. Что за комиссия, создатель, быть опекуном! Один болен, другой влюблен, третий любит много говорить и т.д. Изволь возиться со всеми.» «Я положительно не могу жить без гостей. Когда я один, мне почему-то становится страшно, точно я среди великого океана солистом плыву на утлой ладье.» «… Конечно, письма пустое дело, но когда читаешь их, то не чувствуешь себя одиноким, а чувство одиночества самое паршивое и нудное чувство.» «Наконец мы доехали до Москвы. Доехали благополучно и без всяких приключений. Закусывать начали в Ворожбе и кончили под Москвой. Цыплята распространяли зловоние. Маша всю дорогу делала вид, что незнакома со мной и Семашко, так как с нами в одном вагоне ехал профессор Стороженко, ее бывший лектор и экзаменатор. Чтобы наказать такую мелочность, я громко рассказывал о том, как я служил поваром у графини Келлер и какие у меня были добрые господа; прежде чем выпить, я всякий раз кланялся матери и желал ей поскорее найти в Москве хорошее место. Семашко изображал камердинера.» «Мне прислал Павленков корректуру медицинского отдела в «Русском календаре», прося подробных поправок. Если Павленков будет бранить меня за медленность, то скажите ему, что исполнить его желание я могу только в будущем году. Собирать теперь необходимые справки поздно. Количество кроватей, плата за больных и проч. – все это неизвестно по одному календарю и может быть приведено в известность только двумя путями: или официальным порядком, который не в моей власти, или же исподволь, через расспросы врачей и проч., что я помалости и делаю теперь.» «Вчера был у меня Чайковский, что мне очень польстило: во-первых, большой человек, во-вторых, я ужасно люблю его музыку. Хотим писать либретто.» «Ах, как много пьес приходится читать мне! Носят, носят, без конца просят, и кончится тем, что я начну стрелять в людей.» «Сей рассказ имеет свою смешную историю. Я имел в виду кончить его так, чтобы от моих героев мокрого места не осталось, но нелегкая дернула меня прочесть вслух нашим; все взмолились: пощади! Пощади! Я пощадил своих героев, и потому рассказ вышел так кисел.» * «Возвращаю Вам рассказы. В «Певичке» я середину сделал началом, начало серединою, и конец приделал совсем новый. Девица, когда прочтет, ужаснется. А маменька задаст ей порку за безнравственный конец… Девица тщится изобразить опереточную труппу, певшую этим летом в Ялте. Тюлева – это Бельская, а Борисов – баритон Владимиров. С хористками я был знаком. Помнится мне одна 19-летняя, которая лечилась у меня и великолепно кокетничала ногами. Я впервые наблюдал такое уменье, не раздеваясь и не задирая ног, внушить вам ясное представление о красоте бедр. Впрочем, Вы этого не понимаете. Чтоб понимать, нужно иметь особый дар свыше. Хористки были со мной откровенны. Чувствовали они себя прескверно: голодали, из нужды б…ли, было жарко, душно, от людей пахло потом, как от лошадей… Если даже невинная девица заметила это и описала, то можете судить об их положении…» *** «В январе мне стукнет 30 лет. Подлость. А настроение у меня такое, будто мне 22 года.»
71 понравилось
