Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской. Рожденной княжны Голицыной

Раз в неделю у нас танцевали. Мы с сестрой Соней также были допускаемы на эти балы, и я хорошо себя помню в бальном туалете: у меня было белое тарлатановое платье61 и белые атласные ботинки, а у Сони — такой же туалет, только розовый. Помню отца, танцующего со мной, и себя, поднимающуюся на цыпочки, чтобы достать его руки. Другой кавалер мой был Ал. И с. Арапов, немного, может быть, ниже моего отца; но, наконец, напрыгавшись вдоволь со своими кавалерами, я, усталая от шума и света, прикладывалась к плечу отца и под бальную музыку засыпала и просыпалась уже наверху, в детской, в ту минуту, когда няня принимала меня из рук отца....

Отец и мать говели всегда вместе, два раза в продолжение Великого поста, и если они были в Салтыках — выписывали из Тамбова отца Нила, который целую неделю жил в имении, ведя с отцом религиозную беседу и исповедуя его чуть не каждый день. Перед причастием отец и мать кланялись народу, прося у всех прощения. Князь всегда со слезами приступал к причастию Святых Тайн, и говорят, что он делал такое впечатление своим искренним чувством, что некоторые, глядя на него, плакали с ним. Он очень любил Псалтырь и часто заставлял одного из своих певчих читать его ему; иногда он слушал лежа, с закрытыми глазами и, казалось, засыпал; тогда певчий переставал читать, но отец не спал и заставлял продолжать чтение. На Пасхе народ, приложившись к образам и похристосовавшись с причтом, поголовно весь христосовался со своим князем и княгинею, целуя их непременно по три раза53. На другой же день почти все село, то есть старшие из каждой семьи, приходили на барский двор, где, если была ясная погода, на раскинутых столах было приготовлено пасхальное угощенье, а если было холодно, то то же самое происходило в комнатах господского дома, и тогда отец ставил меня, трехлетнюю девочку, на стол, и я обходила и христосовалась со всеми бородатыми мужичками, которые ласково и любовно смотрели на меня и опускали в мой фартучек красненькие яички... Отец садился сам за стол, где сидели мужики, а за столом, где были бабы, садилась мать; тут же присутствовало и все духовенство, со своими семьями; приборов ни для кого не полагалось, чтобы не отличаться от крестьян, и горячее ели из чашек, деревянными ложками, а остальное — руками. На третий день светлого праздника молодые супруги отправлялись в гости к тем мужикам, которые их звали к себе.

Однажды, при посещении Пажеского корпуса императором Николаем Павловичем, отец мой был на черной доске, на которой крупными буквами написано было: «за леность, грубость и глупость». Государь, взглянув на доску, пристыдил виновного, но тот ответил, не конфузясь: — В первом и во втором виноват, ваше величество, но в последнем никогда! Государь, которому, вероятно, понравился смелый ответ мальчика, обратившись к присутствующему начальству корпуса, сказал: — Сотрите доску! Я за него ручаюсь!

— Ваше императорское величество,— сказал опять отец, вытянувшись в струнку,— как можете Вы ручаться за меня — когда я сам за себя не ручаюсь! Но нашла коса на камень: и государь, взглянув строго чудным своим взором на храброго, чистосердечного мальчика и обратившись опять к его начальству, сказал: — Прошу сделать мне из Голицына хорошего человека!

— А ты,— прибавил он, обратившись к отцу,— чтобы был у меня на золотой доске в будущий мой приезд! Государь победил своенравного, но прямодушного мальчика, и отец обещал своему высокому покровителю исправиться и сдержал слово.