Woolgathering

телепатия любви и невинности

Лицо неверия в очевидность - благословенное.

Я дышу - чего мне еще желать. Все мое бытие воспарило в этом поиске. У меня была привилегия - небо, способное в мгновение ока превратиться во что угодно.

Ты не становишься, ты уже есть.

Обыденное озадачивает ребенка, в необычайное он углубляется как ни в чем не бывало, пока отсутствие покровов не начинает пугать и сбивать с толку, и тогда он ищет укрытие, жаждет хоть какой-то упорядоченности.

Что мы делаем, Великий Бэрримор?
Колеблемся.
Что нам делать, простой монах?
Верить и дерзать.
И этот совет, в котором звучало бесконечное милосердие, сделал мои ноги легкими-легкими, и какая-то сила подняла меня, позволила воспарить над лугом, хоть всем и казалось, что я по-прежнему среди них, поглощена людскими заботами, стою обеими ногами на земле.

Маленькая ручонка протянула мне одуванчик.
Загадай желание!
Я взяла одуванчик. Ярко-желтый, дикий, ни на что на свете не влияющий, любимый Богом. Ради наших желаний превращающийся в древнее дуновение ветра. Крупинки пушистой манны слетают на землю…
Загадай желание, подуй…
Я дышу – чего мне еще желать.

И я поняла – нет на свете ничего прекраснее, чем улыбка младенца.

Проснулась в самой сердцевине ночи. Над моей головой в распахнутом потолочном окне висела луна, звонко-золотая, щит испуганного, но решительного молодого воина.

Мы неслись сквозь заросли, встречали приятелей. Иногда я просто валилась на траву и смотрела на небо.

Казалось, над моей головой растянута карта всего сущего, и меня уносило прочь от смеха других детей в покой, которым я мечтала овладеть. Здесь можно было подслушать, как формируется завязь, как душа сворачивается и разворачивается носовым платком.

скоро осыплются листья, точно умирающие ладони.

Вытянув руки
крепко зажмурив глаза
ослепительная тошнота
крутит все вокруг
трогает сердца
тоскующие ростки
вы-
ворачиваются
на-
изнанку.