Жизнь Каструччо Кастракани из Лукки

Покажется, дорогие Дзаноби и Луиджи, удивительным для всякого, кто над этим задумается, что все или большая часть тех, кто свершил в этом мире деяния величайшие и между всеми своими современниками достиг положения высокого, имели происхождение и рождение низкое и темное или же терпели от судьбы всевозможные удары. Ибо все они либо были подкинуты зверям, либо имели отцом столь ничтожного человека, что, стыдясь его, объявляли себя детьми Юпитера или иного бога. Кто были такие люди, всякому в достаточной мере известно; повторять это было бы скучно и мало приятно для читателя; опустим это как совершенно лишнее. Думаю, что указанное происходит от того, что природа, желая доказать, что великими делает людей она, а не благоразумие, начинает показывать свои силы в такой момент, когда благоразумие не может играть никакой роли, и становится ясно, что люди всем обязаны именно ей.

Местами забавная и романтическая биография малоизвестного (по крайней мере массово) полководца XIV века с сложнопроизносимым именем - Каструччо Кастракани из города Луки. Жаль, что большая часть жизнеописания вымышленная и придуманная Макиавелли (слог кстати к Николло как обычно не простой, некоторые предложения приходилось перечитывать дважды). Оно и не удивительно, слишком яркой и помпезной она получилась чтобы быть правдой. С первых страниц это видно невооружённым взглядом:

Случилось однажды, что мадонна Дианора (так звали сестру мессера Антонио) рано утром, вскоре после восхода солнца, пошла в виноградник погулять и собрать, как это делают женщины, кое-каких трав для приправы к кушаньям. И показалось ей, что под одной лозою между листьями что-то шевелится, а когда она присмотрелась, ей послышался плач. Она пошла по направлению этих звуков и увидела ручки и лицо ребенка, который, запутавшись в листьях, казалось, просил помощи. Удивленная и вместе с тем испуганная, охваченная состраданьем и ошеломленная, она подняла ребенка, понесла его в дом, выкупала, завернула, как полагается, в белые ткани и, когда пришел мессер Антонио, показала ему. Он, выслушав ее рассказ и увидев младенца, был удивлен и разжалоблен не меньше, чем сестра. Посоветовавшись между собой о том, что делать с младенцем, они решили, так как он был священником, воспитать его. Они взяли в дом кормилицу и стали растить ребенка с такой любовью, как если бы он был их собственным сыном

Получается ну СЛИШКОМ похожий библейский сюжет. Согласно сюжету, фараон решил полностью истребить израильтян и приказал отдать палачам всех новорождённых мальчиков. Мать Моисея, чтобы спасти ребёнка, положила его в корзину и поместила среди камышей на берегу Нила. Дочь фараона, пришедшая искупаться в реке, заметила корзину и послала рабыню принести её. Когда она открыла корзину, то увидела плачущего ребёнка и сжалилась над ним. По совету сестры Моисея Мириам, дочь фараона согласилась позвать кормилицу-израильтянку. (взято из википедии)

И так далее у Макиавелли по списку, есть множество оммажей на античность, многие афоризмы Кастракани заимствованы у древнегреческих философов: Сократа и Диогена.

Что до самого Каструччо Кастракани, то Макиавелли наделяет его всеми достоинствами (согласно своей философии): любовью к войне, совмещением силы льва и хитрости лисицы, цинизмом, ну и куда же без любимых философом Virtù и Fortuna — какое бы сочинение Макиавелли вы ни открыли (исторические или политические трактаты, драматургию или прозу), они в определённых пропорциях будут присутствовать везде — ну не может Никколо без них.

Очень удачно в подростковом возрасте Каструччо попадается на глаза богатому и бескорыстному покровителю, готовому научить его тому, как нужно править настоящим государям, а то так и остался бы талант вместе с империалистическими амбициями пропадать в сельской глуши под крылом добродушного попа.

Мессер Франческо увидел, как обрадовался Каструччо, услышав о лошадях и об оружии. Но он немного стеснялся, и мессеру Франческо пришлось подбодрить его, чтобы он заговорил. Тогда он сказал, что если позволит его учитель, то для него не будет большей радости, как оставить духовное ученье и приступить к воинским занятиям. Мессеру Франческо очень понравился ответ Каструччо, и через несколько дней он добился того, что мессер Антонио уступил ему мальчика. Побудило каноника к этому больше всего то, что, зная натуру своего питомца, он понимал, что не сможет долго вести его в том направлении, в каком вел. Таким образом, Каструччо перешел из дома каноника мессера Антонио Кастракани в дом кондотьера мессера Франческо Гуиниджи. И нужно удивляться, в какое необыкновенно короткое время он преисполнился всех достоинств и усвоил все манеры, какие требуются от настоящего дворянина

После совершеннолетия Кастракани полноправно вступил в свои полномочия и занялся (зная Макиавелли, не поверите) войной — а чем же ещё заниматься хорошему правителю? Он завоевал Пизу и Пистойю, раскрыл один заговор за другим (всех заговорщиков, естественно, казнил, даже потенциальных), одержал множество побед, используя незамысловатую тактику, слабо отличавшуюся от манёвров Ганнибала во время Второй Пунической войны.

Каструччо видел, что неприятель поставил лучшие свои силы в центре, а более слабые — на флангах. Сам он поступил наоборот: сильнейшие свои части расположил на обоих крыльях, а те, на которые рассчитывал меньше, — в центре. В таком построении он выступил из лагеря, как только увидел появление противника, который, согласно своему обыкновению, вышел к нему навстречу. Центру своему он приказал двигаться медленно, а флангам скомандовал наступать со всей стремительностью. Поэтому, когда войска сошлись, на обоих флангах сейчас же завя-зался бой, а центры бездействовали, ибо центр Каструччо отстал настолько, что гвельфы не могли прийти с ним в соприкосновение. Таким образом, лучшие части Каструччо бились со слабейшими силами неприятеля, а лучшие силы неприятеля стояли без пользы, не будучи в состояли ни ударить на тех, кто был перед ними, ни оказать помощь своим. Оба крыла гвельфов вследствие этого сопротивлялись недолго и повернули в тыл, а центр, видя, что фланги его обнажены, лишенный возможности показать свою доблесть, тоже обратился в бегство. Поражение было полное и потери гвельфов огромны. Убитых насчитывалось больше 10 000 человек, в числе которых было много вождей и именитых рыцарей гвельфской партии со всей Тосканы, а кроме того, несколько влиятельных особ, пришедших к гвельфам на помощь; среди них — Пьеро, брат короля Роберта, Карло, его племянник, и Филиппе, синьор города Тарента. Каструччо потерял не больше 300 человек, в их числе был Франческо, сын Угуччоне, безрассудно смелый юноша, павший при первом столкновении.

Далее, выиграв ещё парочку битв и раскрыв ещё парочку заговоров (Макиавелли, как вы понимаете, описывает только военную и политическую карьеру Каструччо, упоминая все остальные детали жизни лишь вскользь), он достигает вершины славы. Но победы не могут быть бесконечными, а то было бы уже, как говорится, too much, поэтому настало время для красивой и героической смерти, подобно Цезарю, Чезаре Борджа и прочим кумирам Макиавелли.

Но фортуна, противница его славы, отняла у него жизнь тогда, когда как раз нужно было даровать ее ему, и прервала выполнение тех планов, которые за много времени до того он решил осуществить. Только одна смерть и могла помешать ему в этом. Каструччо нес боевые труды в течение целого дня, и когда сражение кончилось, он, утомленный и потный, стал у ворот Фучеккио, чтобы ожидать свои войска, возвращавшиеся после победы, лично их встречать и благодарить и быть к тому же готовым принять меры, если бы неприятель, сопротивляясь еще кое-где, дал повод для тревоги. Он держался того мнения, что долг хорошего полководца — первым садиться на коня и последним с него сходить.

Так стоял он на ветру, который очень часто среди дня подымается с Арно и почти всегда несет с собою заразу. Он весь продрог, но не обратил на это никакого внимания, потому что был привычен к неприятностям такого рода, а между тем эта простуда стала причиною его смерти. В следующую ночь он стал жертвой жесточайшей лихорадки, которая непрерывно усиливалась. Врачи единогласно признали болезнь смертельной. Когда сам он в этом убедился, он призвал к себе Паголо Гуиниджи и сказал ему следующее: «Если бы я думал, сын мой, что фортуна хотела оборвать посередине мой путь к той славе, которую я обещал себе при столь счастливых моих успехах, я бы трудился меньше, а тебе оставил бы менее обширное государство, но зато и меньше врагов и завистников. Я довольствовался бы властью над Пизой и Луккой, не подчинил бы себе пистолезцев и не раздражал бы флорентийцев бесконечными оскорблениями. Наоборот, тех и других я бы сделал своими друзьями и прожил бы жизнь если и не более долгую, то во всяком случае более спокойную, а тебе оставил бы государство, меньшее размерами, но несомненно более надежное и более крепкое.

Как это часто бывает, наследники выдающихся личностей не смогли удержать славы своих предшественников. Так и здесь: после смерти Каструччо его завоевания разваливаются, и всё возвращается более-менее на круги своя. Но само жизнеописание не заканчивается смертью: Макиавелли пишет небольшое послесловие, в котором и так и эдак превозносит выдающегося и невероятного Каструччо Кастракани, а также приводит несколько его остроумных афоризмов.

Около него вертелся один льстец, и он, чтобы показать ему свое презрение, плюнул на него. Льстец сказал: «Рыбаки, чтобы поймать маленькую рыбку, дают морю омыть себя с ног до головы. Я охотно позволю омыть себя плевком, чтобы поймать кита». Каструччо не только выслушал эти слова без раздражения, но еще и наградил говорившего.

Проходя по улице, он увидел некоего юношу, выходящего из дома куртизанки. Заметив, что Каструччо его знал, юноша густо покраснел. «Стыдись не когда выходишь, а когда входишь», — сказал ему Каструччо.

Говорил Каструччо некоему гражданину, который занимался философией: «Вы — как собаки: бежите за тем, кто вас лучше кормит». Тот ответил: «Скорее мы — как врачи: ходим к тем, кто в нас больше нуждается».

Каструччо был близок с одной девушкой. Один из друзей упрекал его за то, что он позволил женщине овладеть собою. «Не она мною овладела, а я ею», — сказал Каструччо.

Пригласил его однажды к ужину Таддео Бернарди, лукканец, очень богатый и живший роскошно. Когда Каструччо пришел, хозяин показал ему комнату, которая вся была убрана тканями, а пол был выложен разноцветными дорогими каменьями, изображавшими цветы, листья и другие орнаменты. Каструччо набрал побольше слюны и плюнул прямо в лицо Таддео, а когда тот стал возмущаться, сказал: «Я не знал, куда мне плюнуть, чтобы ты обиделся меньше».

Когда он был еще на попечении у Франческо Гуиниджи, один из его сверстников сказал ему: «Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил за то, чтобы дать тебе пощечину?» — «Шлем», — сказал Каструччо.

Он говорил, что дивится людям, которые, покупая сосуд, глиняный или стеклянный, пробуют его на звук, чтобы узнать, хорош ли он, а выбирая жену, довольствуются тем, что только смотрят на нее.

Получился прям пацанский цитатник Джейсона Стэйтема — короче, наш слоняра. Повторюсь, жаль, что большая часть является фантазией автора, хоть и очень красивой и занимательной. Советую относиться к этому произведению как к красивой сказке. С другой стороны, если бы не оно, то я бы вряд ли за свою жизнь узнал о существовании такого человека, как Каструччо Кастракани — ни в одном учебнике по истории о таком не напишут.

Он жил 44 года и был велик в счастье и несчастье. И так как о счастье его существует достаточно памятников, то он хотел, чтобы сохранились также памятники его несчастья. Поэтому кандалы, которыми он был скован в темнице, можно видеть до сих пор в башне его дворца, где они повешены по его приказанию, как свидетели его бедствий. И так как при жизни он не был ниже ни Филиппа Македонского, отца Александра, ни Сципиона Римского, то он умер в том же возрасте, что и они. И несомненно, он превзошел бы и того и другого, если бы родиной его была не Лукка, а Македония или Рим.