Сын мой! Ты покинул Иерусалим, но ты на пути в Дамаск. Стриндберг Когда же он шёл и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь Меня? Он сказал? Кто, Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Деяния Святых Апостолов
Он не имеет имени, но обретёт его при последнем своём посвящении, как обрёл Иаков, названный Израилем после ночной битвы с Богом. Пока же он просто Неизвестный, хотя едва ли можно ошибиться, дав ему имя Август, ибо угадать за ликом тридцативосьмилетнего, темноволосого героя – самого Стриндберга не составляет никакой сложности. Стоит только вслушаться в музыку, что звучит для Неизвестного, предвещая скорые несчастья, как очистительная жертва, «рассечение богов», покажется вершиной невидимой нам стриндберговской тео[mort]махии. Его преследует покаянный псалом «De profundis» и похоронный марш Мендельсона, пространство дрожит от «Dies irae», а женщина, которую он встречает, оказывается не Девой Марией, а Евой, с легкой руки которой божественная Афродита Урания падёт до Афродиты Пандемос. Стриндберг писал Фридриху Ницше, что все письма своим друзьям он заканчивает призывом читать немецкого философа, называя сей принцип своим Carthago est delenda. «Да, бывают минуты, когда я чувствую себя несущим все грехи и горе, грязь и стыд мира; бывают часы, когда я верю, что сам дурной поступок, само преступление есть предназначенное наказание! Знаешь ли, я только что лежал больной в лихорадке и, между прочим, да, случилось так много, я видел во сне распятие без Распятого; и когда я спросил доминиканца – среди других там был доминиканец – да, так я спросил, что это должно обозначать, и он ответил: «Ты не хочешь, чтобы Он за тебя страдал; тогда страдай сам!» Страшное видение, подтверждающее приговор «Бог умер!» (и кто, кроме Ницше, осмелился продолжить: «Вы его убили. Вы и я»)! Слова Неизвестного обращены к Даме, которая на вопрос о том, религиозна ли она, даёт ответ: «Я ничто». Ведь точно не Дева Мария и, тем не менее, женщина, через которую должно придти (?) освобождение, примирение с человечеством. Здесь носят коричневый траур (как персы), здесь небо полно знамений («погребальные гости встают со своих мест и смотрят на небо, как будто увидели нечто необычайное и ужасное»), здесь нельзя умереть, потому что со смертью не придёт избавление. Неизвестный сражается с Богом, которого «нет», в мире, которого «нет»; окружённый призраками прошлого, он всматривается в чашу страданий как в бездну, и делает первый глоток. Он пьёт муки человечества, как Бог Шива, осушивший отравленный океан. Он восходит как звезда, что истинно несёт свет, не погасающий даже в конце пути в Дамаск, когда положение во гроб станет его последним стоянием. Он обретёт имя и станет Иоанном. Но мы не услышим ту проповедь, что он прочтёт в пустыне, называемой миром, ибо после того, как Исповедник облекает его в чёрный покров, Стриндберг опускает занавес.
5 понравилось
