Когда-то за воскресным чайным столом в Кламаре, у Бердяева, рассуждавшего с одним из гостей о том, чего Бог требует от человека, и авторитетно, очевидно, с полным знанием дела, растолковывавшего непонятливому посетителю, в чем эти божественные требования состоят, я вполголоса спросил хозяина:
– Откуда вы всё это знаете?
Вот точно такая же реакция была бы у меня на Адамовича, кабы он прочел мне вслух свои «Комментарии», разве что… не вполголоса, нет; ну, сперва я, быть может, и притихла бы, но в какой-то момент сорвалась бы с кресла, схватила его за плечи и трясла, насколько вообще хватит у меня сил сотрясать мужчину. Уже давно не везло мне на столь высокую долю пищи и уму и сердцу на небольшой, в общем-то, площади 56 вордовских листов. Он был ворожей, но без курений, скорее наоборот – ворожей проясняющий. Уже давно не было такой радости узнавания: знаете, когда встретишь вдруг человека, который во многом согласен с тобой, но не вызывает тем самым ревностной неприязни – мое, мол, себе присвоил; меж вами не возникает диссонанса, вы, что называется, на одной волне; это приятно с «живым», «обычным», приятно и с писателем, ибо он умеет облечь «твои» взгляды в не только удобоваримую, но и в донельзя, кажется, совершенную форму.
Мы пошли вместе в штольню, темную, но хранящую сокровенное; он, Георгий Викторович, в одной руке нес яркий фонарь, а в другой – держал мою руку; мы возвращались, волоча за собой драгоценный груз. Или мы вместе ныряли на мутное дно морское, искали жемчужины – всякие разные, совершенной формы – и не очень. И если порой меня самую малость что-то неприятно кольнуло, то ведь он сам:
Об этом верно… но, поймите, я не соглашаюсь с ним, я только нахожу, что по-своему он был прав!..
И если порой он вдруг не лестно отзывался о ком-то, мной любимом, то ведь:
При всем желании не говорить о себе, этого не избежать, когда хочешь хоть что-нибудь сказать не совсем общее. Убрать себя со своей дороги нельзя. Здесь «я» не цель, а средство, не объект, а «призма».
Или:
Помню, во «Всемирной литературе» Блок, после долгих проб и попыток, отказался переводить Бодлера, заявив, что «окончательно не любит его». Меня это озадачило и смутило.
Или:
Единство недостижимо. Его никогда не было и не будет. Каждый мыслитель предлагает свое, личное, произвольное, ни для кого другого не обязательное…
А после штолен и ныряний мы могли и посмеяться:
Ницше сказал о хоре пилигримов в «Тангейзере», что это — «самая католическая музыка в мире».
Вот бы Достоевскому в нее вслушаться, расслышать в ней то, что уловил Ницше: упорство, волю, передаваемое из поколения в поколение согласие на подвиг, готовность нести Крест, отсутствие отречения и предательства…
Впрочем, Достоевский отозвался и о Вагнере по-своему: «прескучнейшая немецкая каналья».
И я понимала, как все на свете субъективно, даже (тем более?) у великих. Георгий Викторович смешил и сам:
Бальмонт: «Я зову мечтателей, вас я не зову». И не зовите, не трудитесь: все равно не пойдем.
Какого ж Воланда я повременила когда-то с этой книгой?.. Он задавался ровно такими вопросами, на которые и я не прочь была найти хоть приблизительный ответ; он рассуждал о революции, как явлении справедливом, но кровавом, об эмиграции не без томящего ностальгического чувства, которое я так люблю прочитывать в стихах, об искусстве и писательском ремесле – истинно со знанием дела; он говорил о христианстве так и таком, о котором думала и я, которого я хотела, но больше предчувствовала, чем могла описать. Согласно розановскому принципу «замок-не/подходящий ключ» мы с Адамовичем совпали; с Розановым было другое дело: я отдавала должное силе и таланту его мысли, но он оставался мне чужд; здесь – не так: не было рисовки – была искренность.
Есть, однако, и опасность: болтовня, розановщина, излишек внимания к самому себе, развязность, кокетство.
Кроме Адамович нарочно будто упоминает дорогие мне имена: Камю, Герцен, Достоевский и пр. В «Комментариях» огромное количество содержится писательских… ладно, пусть будет – баек. И чувствуется, что автор не столько, по его собственному выражению, «призма», сколько – мясорубка: он пережитое пропускает через себя, но пережитое не лучистое и едва ощутимое, а материальное, земное, самое что ни на есть. Смотришь на это мясо, которое веревочками из дырочек вылезает, и веришь этой «животности», «живости» больше, чем нежели перед тобой водрузили бы это в виде дымящейся, вкусной, но уже «сделанной» котлеты. Он туда же:
В статье, в книге одно закругляешь, другое искусственно связываешь с тем, что в связи не нуждается. Нельзя без этого обойтись, как нельзя, идя в гости или на собрание, не придать себе более или менее пристойного, общепринятого вида. Уважение к читателю?
Никто не спорит, к читателю действительно надо относиться с уважением. Но в результате остывшая мысль подогревается, разогревается и выдается за мысль живую.
Или:
Нередко есть фальшь, как во всем, что не найдено, а выдумано.
Я ведь таких громоздких рецензий никогда еще не писала, пожалуй. И с такими, вот, гастрономическими метафорами. И таких гигантских цитат не добавляла (каюсь, друзья по либу, которым все это великолепие приходилось пролистывать); самой жаль было так книгу препарировать (Базарова с его лягушками вспоминает, кстати, Адамович неоднократно) – сколько пришлось и в громоздких отрывках сделать пропусков… но – «не шмолга я, не шмогла»! Кого-нибудь, думаю, может, заденет, а то что это, право, за не пророк, но мыслитель без чести в отечестве своем.
P.S. Критерии «любимости» книги у меня весьма распространенные: уверенность, что в будущем захочу перечитать. Эту в любимые - однозначно: захочу перечитать, и не единожды.
32 понравилось
