Мелочные придирки к маленькой книжке
Небольшая книжка Победина написана легко и изящно, с юмором, читать ее приятно и интересно, но у меня есть несколько занудных замечаний. Начинаются жизнеописания самых известных русских писателей, конечно, с Пушкина. На странице пятой читаем: «Достоевский был предельно краток: «Пушкин – это наше все», - сказал он с убежденностью председателя Счетной палаты и не ошибся». Но слова эти принадлежат Аполлону Григорьеву. В 1859 году в работе «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина. СТАТЬЯ ПЕРВАЯ. Пушкин - Грибоедов - Гоголь - Лермонтов. II» он пишет: «А Пушкин - наше всё: Пушкин - представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами». Про Чехова говорится (на странице одиннадцать): «…писатель…составил десять тысяч статистических карточек, по собственной инициативе занимаясь переписью населения каторжного острова Сахалин, от чего…было мало проку». Но в предисловии к книге Чехова «Остров Сахалин» можно прочитать: «Как уступка общественному мнению, взбудораженному книгой Чехова, были восприняты реформы, проведенные русским правительством: в 1893 г. - отмена телесных наказаний для женщин и изменение закона о браках ссыльных; в 1895 г. - назначение казенных сумм на содержание детских приютов; в 1899 г. - отмена вечной ссылки и пожизненной каторги; в 1903 г. - отмена телесных наказаний и бритья головы». Может быть, это и не так много, но сколько людей могут похвастать, что принесли обществу хотя бы похожую пользу? Про Мамина-Сибиряка на странице тридцать говорится: «…видимо, вспомнив афоризм Экклезиаста «Во многом знании многие печали», забросил правоведение и стал газетным репортером». Но в Книге Екклесиаста, или Проповедника говорится (Глава 1, стих 18): «Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Я даже посмотрела, как в оригинале – там слово חָכְמָה, именно «мудрость». Про Мандельштама читаем на тридцать второй странице: «Щуплый, высокомерно задиравший голову, кем-то удачно прозванный «бойцовым воробьем»…» Но в воспоминаниях Надежды Мандельштам, в первой книге, можно прочитать: «Эренбург, кстати, выдумал, что О. М. был маленького роста. Я ходила на высоких каблуках и едва достигала ему до уха, а я нормального среднего роста. Эренбург, во всяком случае, был ниже О. М. И щуплым О. М. не был – плечи у него были широкие. Вероятно, И. Г. запомнил крымского О. М., истощенного тяжким голодом, а для концепции с журналистским противопоставлением – такой слабый и безвредный, а что с ним сделали! – понадобился облик тщедушного человечка, утонченно еврейского типа, вроде пианиста Ашкенази. Но О. М. совсем не Ашкенази – он гораздо грубее». На странице сорок седьмой приводится цитата из Маяковского: «Мне и рубля не накопили строчки. Краснодеревщики не слали мебель на дом, И, кроме свежевыстиранной сорочки, Сказать по совести, мне ничего не надо». Но у Маяковского – «свежевымытой»; «свежевыстиранной» и в размер не укладывается, у Маяковского таких огрехов не было. А в целом – очень мило, напоминает любимую мной «Всеобщую историю, обработанную «Сатириконом»»
9 понравилось
