28 декабря 1946 года оперативной техникой министерства госбезопасности был «подслушан» разговор двух генералов — В.Гордова и Ф.Рыбальченко — на квартире одного из них. Перед нами — не просто диалог. Перед нами — смертный приговор. Цена откровения.

Рыбальченко: Вот жизнь настала — ложись и умирай! Не дай бог еще неурожай будет. Гордое: А откуда урожай — нужно же посеять для этого. Рыбальченко: Озимый хлеб пропал, конечно. Вот Сталин ехал поездом, неужели он в окно не смотрел? Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят, в поездах, везде прямо говорят. Гордое: Эх! Сейчас все построено на взятках, подхалимстве (...) Рыбальченко: Да, все построено на взятках. А посмотрите, что делается кругом, — голод неимоверный, все недовольны. «Что газеты — это сплошной обман» — вот так все говорят... Нет самого необходимого. Буквально нищими стали (...) Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут? Гордое: Он все видит, все знает. Рыбальченко: Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Гордое: За что браться, Филипп? Ну что делать?.. Рыбальченко: (...) Надо, по-моему, начинать с писанины, бомбардировать хозяина. Гордое: Что с писанины — не пропустят же (...) Рыбальченко: (...) Нет, мне все-таки кажется, что долго такого положения не просуществует, какой-то порядок будет (...)
Эта политика к чему-нибудь приведет. В колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставляют, даже посевного материала. Гордое: Почему, интересно, русские катятся по такой плоскости? Рыбальченко: Потому что мы развернули такую политику, что никто не хочет работать. Надо прямо сказать, что все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца. Гордое: Где же правда? Рыбальченко: Думают, Сталин кончится — и колхозы кончатся (...) Гордое: Но народ молчит, боится. Рыбальченко: И никаких перспектив, полная изоляция. Гордое: Никак мы не можем осуществить лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (...) Все пошло насмарку. Рыбальченко: Да, не вышло ничего. Гордое: Вышло бы, если все это своевременно сделать. Нам нужно было иметь настоящую демократию. Рыбальченко: Именно, чистую, настоящую демократию, чтобы постепенно все это сделать. А то все разрушается, все смешалось — земля, лошади, люди (...)

Суд состоялся только в августе 1950-го. По обвинению в измене Родине, и антисоветской деятельности генералы В.Гордов и Ф.Рыбальченко были расстреляны. Виновными они себя не признали.

Вспоминая свои ощущения тех первых послевоенных лет, А.Черняев, фронтовик, тогда студент Московского университета, пишет: «Атмосфера не только в университете, но и во всей Москве отнюдь не способствовала выделению фронтовиков в особую, почитаемую категорию. Потом только стало понятно, что это и политика. Политика нивелировки общества, где почет, слава, официальное признание — только тем, на кого укажет партия. Сталину не нужна была "суверенная" и гордая энергия "поколения комбатов" (...). Их надо было поставить в один ряд с прочими, а если и выдвигать, то "по партийной линии", тогда они вынуждены будут играть по установленным правилам. Претензии стать носителями "нового декабризма" были быстро рассеяны в скучной и озабоченной повседневке».