Смерть речного лоцмана

Жизнь в Австралии очень непроста. И дело не только в том, что все вокруг пытается тебя прикончить. Дело в вайбе страха, страданий и смирения. Выжить тут можно только смирившись с ужасом и несчастьями, сыплющимися на твою голову. Автор пытается передать это через философскую историю про лоцмана, который видел видения.
Это очень витиевато и многословно. И потому усваивается с трудом, но нужную атмосферу создаёт. Рваное повествование (вслед за видениями герой перескакивает от описания одних событий к другим без особой логики) тоже не способствует вовлечённости читателя. Меня все время преследовало ощущение, что я что-то пропустила. Но это не так, это всего лишь такой стиль.
Просто знайте - герои страдают и преодолевают либо очень страшное, либо счастливы, что накал ужаса чуть снизился. И смиренно ждут этого счастья в минуты апогея страданий. Ибо альтернатива - досрочное окончание жизни или безумие.
Короче, про сюжет рассуждать сложнее, чем про ощущения от него. Потому что они яркие и конкретные: это жарко-душно-влажная книга, в которой любая царапина станет гнить, река вздуваться, а вопиющая несправедливость - неотъемлемая часть существования. Смерть становится избавлением.
Как разовая акция - читабельно, но вряд-ли однажды мне захочется повторить. Очень уж специфичное.

Первое знакомство с автором состоялось четыре года тому назад и опять же благодаря игре Долгая прогулка. Впечатления от предыдущей книги были оценены мной на четвёрку, однако сама книга, как ни странно, не забылась и не потерялась в списке с тех пор прочитанного. А значит, что-то в ней было этакое, особенное…

Дальше...

Наша история рассказывает нам и последнем дне… часе… минутах… старательно перебираю временные интервалы в поисках наиболее близкого к реальному, вместившему в себя столько много — целую жизнь героя книги, но и не только его самого, а жизни и судьбы нескольких поколений его семьи и рода, а то и целого народа. И композиция книги выстроена так, что автор, загнав нашего героя, речного лоцмана (считай по-нашему — туристского проводника) Аляжа Козини в смертельную ловушку реки в самом начале книги, тем не менее, до самого финала оставляет читателя в неведении, удастся ли Аляжу спастись из водно-каменных объятий — интрига соблюдена.

Однако поскольку считается, что человек в минуту смертельной опасности буквально «видит» внутренним взором всю свою жизнь (даже если это всего лишь минута), то конечно автор вовсю использует эту возможность, чтобы постепенно, шаг за шагом и эпизод за эпизодом познакомить читателя и с самим Аляжем в его разные возрастные периоды, и с его родителями и более отдалёнными родственниками, а также с женой и возлюбленной (если что, это один и тот же персонаж) и с историй их взаимоотношений, непростых, но искренних и взаимно любящих.

Но для меня самое ценное даже не то лирическое и драматическое содержание каждой из глав романа, для меня самым ценным и важным была та общая картина жизни Австралии и Тасмании начиная со времён заселения её каторжниками, которая штрих за штрихом и эпизод за эпизодом всё явственнее проступала сквозь ткань событий. И вот за это автору двойная уважуха и двойной респект. Потому что как ещё можно узнать что-то (хоть что-то) о тасманийцах, о презренных або. Причём узнать это не из сухих строк какой-нибудь всеведущей «инцеклопедии», а от человека, который и сам является потомком ирландских осуждённых (понятно, что не всех, а кого-то конкретного из них), отправленных в Тасманию в первой половине века XX.

И тут помимо вот этих небольших, но таких ёмких и значимых эпизодов с насилием тасманийских аборигенок, автор ещё и выводит на первый план проблему приятия потомками всех этих каторжан разного срока давности своего истинного прошлого. Ведь если верить Флэнагану, что довольно многие современные жители этого острова (и, видимо, и всей Австралии) стараются избегать упоминаний об этой страничке их рода, то этот нюанс не попусту волнует автора романа, видимо, это явление достаточно распространено в тех краях…

В общем и целом книга показалась мне не просто интересной, но ещё и оригинальной (несмотря на вот этот шаблонный ход с последними мгновениями жизни и мелькающей перед внутренним взором всего прожитого им самим и всем его родом). Впрочем, кто его знает, как там на самом деле бывает в такой ситуации.

Реки, как известно, текут в море, но море не переполняется. Река. Бесконечное движение воды от истока до устья. Как же такой образ не использовать в качестве метафоры? Австралийский писатель Ричард Флэнаган использует. Более того пользуется еще довольно избитым приемом – вся жизнь перед глазами за секунды перед смертью. Да и вообще использует слишком много стандартных ходов и приемов в сравнении, например, с другим его романом – Книгой рыб Гоулда . Но «Смерть речного лоцмана» - дебют, не будем чрезмерно строги. Ведь оригинальные мысли и образы тоже имеются.

Этот роман – пример книги, которой абсолютно не страшны спойлеры. Так как автор вынес всё в название. Умирает речной лоцман? Умирает. А то, что при этом еще 400 страниц вспоминает свою жизнь и жизнь прародителей на три поколения назад – это дело десятое. Такая вот семейная сага, в которой из-за спутанности сознания главного героя не так просто разобраться. Плюс характерные для автора детали: каторжники, аборигены, черепа, бытовое и сексуальное насилие и избыток грязи всех физических форм.

Пришел ли я восторг от этой книги, как от вышеупомянутой «Книги рыб»? Не пришел. Было ли мне интересно? Местами. Когда не путался во всех этом количестве имен. Отбил ли мне автор желание сплавляться по горной реке? Не было у меня такого желания. Какую сцену я бы счел самой запоминающейся? Пожалуй, сцену почти в финале, где описывается, как европеец насилует австралийскую женщину аборигенку, а та в этот момент поет – мощная эмоциональная сцена и к тому же прекрасная метафора отношения европейской цивилизации 19 века (и ранее) с покоряемыми «дикими» народами. Буду ли я советовать эту книгу другим? Лучше почитайте «Книгу рыб».

Немного покачивается поезд, позвякивает стакан в подстаканнике, а я еду от одной неопределенности к другой и, вместо обдумывания своей жизни, почему-то пишу рецензию про жизнь и смерть какого-то лоцмана. Жизнь не слишком занимательную, смерть же ее продолжающую. Хотя, может, это и не так, жизни в этом романе почти нет. Он начинается с почти смерти – пуповины, обвившей шею новорожденного, и смерть перелистывает страницы дальше, иногда давая время любви и сексу. Но нас, читателей, не удивишь ни тем, ни другим. Как писал поэт: «И смерть – уже не таинство, и секс – заученный обряд провинциальный». Потому об утонувших больше ничего, даже правды.