Не зяблик. Рассказ о себе в заметках и дополнениях

Книга Анны Наринской — это сборник статей, заметок и размышлений, объединённых одной темой: личным восприятием культуры, литературы и окружающего мира. Здесь есть тексты о классических романах, о том, как они воспринимаются сегодня, о механизмах чтения, о взгляде на искусство и его влияние. Автор соединяет личное и интеллектуальное, делая книгу своеобразным манифестом её культурных предпочтений.

Одной из главных особенностей книги является её не структурированность. Статьи следуют одна за другой, без чёткого разделения на тематические блоки, что делает восприятие довольно хаотичным. В одном разделе может идти речь о литературе XIX века, затем внезапно — о детских воспоминаниях, а затем — о влиянии архитектуры на мышление. Возможно, для тех, кто привык к неспешным размышлениям в формате эссе, такая форма будет органичной. Ну, а, если хочется более связного повествования, можно почувствовать себя потерянным.

Ключевая линия книги — размышления о классической и современной литературе. Наринская много говорит о знаковых произведениях, но делает это так, что, если читатель с ними не знаком, ему сложно включиться в диалог. Её выбор опирается на личный культурный багаж, и референсы могут быть неочевидны для неподготовленного читателя. Например, разбирая Джейн Эйр, она не столько анализирует сам роман, сколько использует его как отправную точку для более широких размышлений о женских персонажах в литературе. Однако её интерпретация идёт вразрез с моими личными впечатлениями: для меня Джейн Эйр — не только история о борьбе с обстоятельствами, но и роман о любви, в котором героиня сохраняет достоинство, а не жертвует собой. Это вызвало ощущение отстранённости — словно мы читаем один и тот же текст, но видим в нём разное. Тем более что моё восприятие романа во многом связано с экранизацией 1983 года с Тимоти Далтоном в роли Рочестера. Эта версия стала для меня самой любимой, а Джейн в исполнении Зилах Кларк — эталоном образа. Возможно, поэтому мне было сложно принять трактовку Наринской, где акценты расставлены иначе.

Возможно, книга будет интересна тем, кто близок к интеллектуальному кругу Наринской и разделяет её культурный контекст. Однако, если читатель ищет связный анализ или хочет открыть для себя новые смыслы в классических произведениях, то эта книга может показаться сложной для восприятия. Лично для меня это чтение оказалось скорее разрозненным опытом, в котором трудно было найти что-то действительно значимое.

От этой книги становится грустно. Изобличающийся взгляд на себя, какие-то события детства, юности, кино, литературу, музыкальную индустрию, на проблемы человека и человечности, становления и умирания - все это в книге Анны Наринской "Не зяблик" подано через призму сожаления, а иногда и почтительного негодования. Негодования о том, что было, и чего сейчас не найти. И дело касается не только детства, которого и правда не найти, а того, о чем писал еще Фаулз: "умирают не только редкие виды животных, но редкие виды чувств". Вот об этом всю книгу сокрушается автор, подавляя в себе желание закричать.

Сквозь максимально беспристрастное, по словам самой Анныа, дескать, "высокопарность и всякие ню-ню нынче не в моде», повествование нетрудно разглядеть человека, утратившего иллюзии. В противовес радушной улыбающейся Галине Юзефович Наринская явно не чувствует себя уютно в современных реалиях. Она не даёт больших прогнозов, но глубоко переживает за день сегодняшний: за нашу страну, где обесценивается сама ценность слова, искусство вести беседу

«...результатом дискуссии не является выявление истины. «Обговаривание», разговор сам по себе и является результатом. Диалог не нуждается в выводах, чтобы приобрести значимость. Его значимость состоит как раз в демонстрации и шлифовке наличествующих мнений.

за мир, где концентрация зла из потустороннего ирреального хлынула в политику, в теперешнюю действительность. Тут автор вспоминает потрясающий «Твин Пикс» и высказывает уверенность, что чёрный фигвам и мэрия - сегодня одно и то же место. Цинизм современной российской интеллигенции достиг того уровня, что если человек что-то общественное делает по убеждению то это воспринимается обществом не иначе как

...пиар, либо проплачено вашингтонским обкомом, либо человек просто полный идиот

Поэтому Анна предпочла дипломатично ретироваться. Ее зовут на шоу - она не идёт. Какой смысл участвовать в этой «своре, где орут друг на друга»? «Это только, по-твоему, убивать нельзя, а по-моему, можно" - эти «точки зрения» равноценны в современном медиаполе, и Анне Наринской такое его многоправдие не по душе.

Автономность-это мнимость. Она всегда оказывается зависимостью, подражанием, рабством - и об этом как раз говорится в великих романах

Она и меня заставила встряхнуться, и выходя из метро с этой книгой я не думала о самом тексте, а вспоминала какие-то мелочи. Все то незначительное, что на самом деле значительно, все так называемое необщественное, о чем напоминает «Оливия Киттеридж» и «Стоунер».

С удовольствием автор вспоминает 90-е, когда была уже довольно зрелым человеком. Тогда нация оказалась в коротком простенке, свободном от каких-либо рамок политкорректности, и вся та музыка, киноиндустрия, что хлынули из-за рубежа, были не про «гей-культуру» или «феминизм», а просто кино и музыкой. Автор считает, что это был совершенно уникальный период времени, когда искусство воспринималось как никогда свежо.

Спешу разубедить тех, кто подумал, что вся книга - плач Анны Наринской. Ни в коем случае! Это разговор, где слово достигает того уровня, утраты которого так боится сама автор. Она, безусловно, человек, награжденный даром слова. Без украшательств, излишней витиеватости. Аскет от литературы, она смогла сухим языком, тем самым, которым восхищаются Юзефович с Завозовой в своих литературных подкастах, передать все свои чувства. Вообще, кажется, что Наринская хочет быть более открытой, более пылкой с читателем, но всякий раз останавливает себя то ли в силу характера, то ли в силу обстоятельств. Но очевидно одно - она умеет одинаково интересно и приникновенно написать о вещах общенациональных, мировых, а также сугубо личных, а боли в жизни этой женщины хватало.

Небольшая книжка публицистики российской журналистки Анны Наринской "Не зяблик" -- о нашем времени и о времени прошедшем, о 90-х годах прошлого уже века, которые сегодня одни ругательски называют "лихими", другие же -- "святыми". Это заметки -- ни в коем случае не называйте их статьями, журналисты это слово не любят -- вышедшие в газете "Коммерсантъ", а также тексты, ранее не публиковавшиеся. Рецензии на книги (Наринская -- известный литературный критик), но не только они, а и самые различные размышления.

Почему книга называется "Не зяблик"? Наринская в предисловии объясняет это словами графа Льва Толстого, которого однажды спросили, почему же он раньше говорил и писал одно, а теперь -- другое. Толстой, "распустив сияние по бороде", ответил коротко: "Я не зяблик". То есть, только эта птичка всегда поет раз и навсегда заданную мелодию, человек же способен менять свою точку зрения с ходом времени. Или, как говорили еще римляне: Tempora mutantur, et nos mutamur in illis (что значит "Времена меняются и мы меняемся вместе с ними (т. е. в них)".

В книге Наринской собраны самые разнообразные тексты: от рецензии на книгу Джонатана Литтелла "Благоволительницы" о послевоенной жизни бывшего палача из СД, до отклика на письмо бунтарессы Надежды Толоконниковой из тюрьмы. Там есть и размышления о воспитании детей (могут ли родители, например, контролировать их аккаунты в соцсетях?), так и куда более тревожные мысли (хотя и несколько затушеванные) о том, что "либералы" тоже могут в, общем-то, встать однажды с ружьем у края гипотетической расстрельной ямы и каков же при этом тогда характер их "либерализма"? Разумеется, в России это большая условность: "либералы", "охранители", "левые" (всё в кавычках).

Вот за незашоренный взгляд, пусть он будет и "либеральным", на различные вещи и явления, я и ценю Наринскую! Помните, у Виктора Пелевина в "Чапаеве и Пустоте" персонаж, алкоголик Сердюк (пардон за метафору!), вспоминал свой вчерашний день и ему казалось, что он видел памятник Пушкину, но в каком-то необычном ракурсе, как будто смотрел на него из под скамейки. Надеюсь, что Наринская не пьёт (это шутка), хоть и работала в США барменом, т. е. видела действительность и с другой стороны глобуса, а это немаловажно. Так вот, такая способность у неё тоже есть: посмотреть на что-либо, будь то памятник Пушкину, текст или ситуацию, в ракурсе "из под скамейки". Или, "со скамейки", или, даже, находясь в полёте, "над скамейкой".

Такая же способность взгляда есть у хороших фотографов-профи. Щёлк! -- и ты видишь кого-либо в его природном -- дурацком, например, состоянии, либо, напротив, получается очень хороший портрет. Но профессиональные фотографы, как правило, люди жесткие (есть вообще в их мастерстве что-то схожее с работой киллера), Наринская же в своих текстах все же будет помягче. Схожее качество, кстати, есть, например, и у писателя Эдуарда Лимонова -- особый взгляд. Вдруг встать "поперёк", против течения. Но Лимонов, чтобы быть всегда "свежим и оригинальным", использовал его столь часто, что превратил качество в недостаток. Наринская же использует этот приём (либо это естественное качество личности) очень уместно и в меру.

К Анне Наринской я испытываю почти нежные чувства, хотя далеко и не всегда разделяю её точку зрения. Мне нравятся многие её тексты, язык, интонации. Когда автор перешла из "Коммерсанта" в "Новую", я последовал за ней. Поплевав через левое плечо, захожу на сайт и читаю там свежие рецензии Наринской на темы культуры. Ничего больше не смотрю, исключение делаю только для этого критика. А такую читательскую верность, разумеется, надо заслужить. Автор это с успехом сделала. Тем, кто пишет рецензии, думаю, будет не лишним прочитать книжку критика Наринской. Конечно, с другим "не зябликом" -- Львом Толстым, её сравнивать не надо. Все-таки журналистам слишком много мыслей приходиться подённо разменивать "по рублю". Но тем не менее, но всё же... А, кстати, как же все-таки поёт зяблик? Сайт о птицах говорит: песня имеет довольно постоянный рисунок, длится 2,5–3 сек, состоит из нескольких повторяющихся свистовых колен и заканчивается своеобразным "росчерком". Вся песня выдержана в бодрой мажорной тональности, изобразить ее можно приблизительно так: "фьи-фьи-фьи-тья-тья-тья-твирьвирьвирьрьрь-чувррриу". Наринская, конечно, отнюдь не "мажорный" зяблик, таковые работают в других СМИ.

Что-нибудь ещё добавить тут о ней? Очень умна.