Синие кирасиры

Ясный, тихий, золотой день льет воздушные поцелуи с синего неба. Синие астры застыли в мечтательной неподвижности.На дорожках, в ворохе позлащенных червонцев, лежат синие тени. Осень подошла незаметно, пролила прозрачный хрусталь на гатчинские поля, разредила пышный убор кленов и лип, напоила воздух бодрыми сентябрьскими соками. Я стою у окна и гляжу в сад. Каждый день я наблюдаю, как время производит в нем маленькие опустошения. Яблони и сиреневые кусты недавно еще закрывали плотным покровом забор и звучал в них воробьиный щебет и гам. Еще недавно сад был покрыт сочным ковром, на котором буйно алели шапочки мака, сверкали желтые георгины, кровавыми капями горели гроздья рябины. Сейчас пожухла и побурела трава, облетели цветы и лишь астры, одни синие астры, точно верные стражи, стоят на осиротелых грядках. Да, это осень, северная ранняя осень, налагающая на все свой покорно - грустный, меланхолический отпечаток. Словно притомившаяся красавица, она шествует медленной поступью, срывая с себя блестки парчового, затканного золотом сарафана, чтобы заменить его белою горностаевой шубой...

К подъезду Зимнего дворца, визжа колесами по рыхлому снегу, подъезжали кареты. Закутанные в шубки и капоры, грациозно выпархивали девичьи фигурки, вылезали кряхтя сановитые старики, ве тяжелых меховых шубах, в отороченных перьями треуголках, вылезали старухи в собольих и куньих салопах, придворные дамы и кавалеры, и все знатные обоего пола особы, имеющие приезд ко Двору, а также гвардии, армии и флота генералы, штаб и обер-офицеры, и господа чужестранные министры.

— Пади, пади! — ревели бородатые кучера, в широких синих кафтанах. Скрипели полозья, визжали колеса. Обдавая прохожих горячим дыханием, фыркали кровные рысаки. Из щегольских одиночек, в длинных николаевских шинелях, с бобровыми лацканами, в сверкающих касках с серебряными и золотыми орлами, выскакивали кавалергарды и конногвардейцы. Подъезжали моряки гвардейского экипажа, флотские офицеры, преображенцы, семеновцы, егеря, представители всех частей столичного гарнизона. Въ белых, расшитых золотыми шнурами, опушенных мехом ментиках, бряцая саблями, подымались по широкой лестнице лейбгусарские офицеры. Анфилада ярко освещенных покоев вела в Эрмитажную залу...

Высочайший выход закончился. Внезапно смолк гул голосов. Обер-церемониймейстер, граф Гендриков, еще не старый, сухощавый, вполне сохранившийся человек, с тонким красивым лицом, одетый в придворный камзол, в коротких атласных штанах, с чулками белого шелка, трижды ударил жезлом по паркету.И тотчас взмахнула палочка дирижера, как по команд поднялись смычки музыкантов придворной капеллы, свистнули флейты, зарокотали фаготы и виолончели, мелкой дробью рассыпался маленький барабан — и под звуки полонеза из "Жизни за Царя", в море огня, в блеск звезд, золота и придворных мундиров, Император под руку с молодой Императрицей открыли бал. Медленной и спокойной, как бы обычной походкой, едва приседая в такт танцу, обернувшись с улыбкой друг к другу, императорская чета шла в голов торжественного кортежа. За нею, так же попарно, в зависимости от родственной близости к Государю, двигались великие князья княгини, молодые княжны. Потом, следовали, по рангу, особы высших двух классов, послы и посланники, сановники и министры, придворные кавалеры, статс-дамы и фрейлины, генералы, офицеры гвардейских полков. Со стороны было хорошо наблюдать это величавое шествие, растянувшееся из конца в конец по всему огромному залу, залитому огненным сиянием люстры.

Ярким, пестрым, слепящим калейдоскопом скользили по навощенному паркету фигуры кавалеров и дам, старых и молодых, в белых бальных костюмах, в военных и придворных мундирах, в блеске звезд, лент, орденских знаков. Одни пары двигались с тем же размеренным и спокойным достоинством, каким шла императорская чета, едва склонив голову, делая нужное "па" почти незаметным. Другие танцевали с преувеличенной манерностью, выбрасывая широко руки и ноги, поворачиваясь всем телом друг к другу. Забавно шаркали дряхлые старики, боясь потерять точку опоры и оступиться. И чем ближе к концу, тем фигуры кортежа казались веселее и оживленнее, тем бойче казался торжественный полонез, ниже приседали танцующие, звонче звякали шпоры, откровеннее были улыбки и даже слышался заглушенный смех...

Обойдя круг, Император подвел молодую супругу к ступеням небольшого, убранного алым бархатом возвышения, на котором, наподобие трона, стояло глубокое золоченое кресло. Слегка взволнованная, слегка разгоряченная физическим напряжением, с яркими пунцовыми пятнами на щеках, Императрица села в кресло, окруженная придворными дамами и кавалерами, милостиво кивая головой собеседникам, протягивая руку для поцелуя. Императрица была величественна, стройна и красива подлинной царскою красотой, но не пользовалась симпатиями. Ее находили гордой, холодной и замкнутой. Отчасти это лежало в ее натуре, а с другой стороны, бывшая скромная гессенская принцесса еще как бы не освоилась со своим положением, и многое в ее поведении должно объяснить застенчивостью и болезненным самолюбием. Император обходил гостей, задерживался перед известными ему лицами, министрами, генералами, посланниками иностранных держав, тихим голосом обращался к каждому с приветливыми словами. Потом, стоя неподалеку от Императрицы, в свою очередь, глядел с улыбкой на танцующих и, время от времени, привычным движением покручивал ус. Бледный и худощавый, с небольшой русой бородкой, одетый в Преображенский мундир, с голубой андреевской лентой через плечо, Царь производил сравнительно скромное впечатление . . .