Любовь к жизни. Рассказы

Сильнейший из "северных" рассказов Джека Лондона, насколько прекрасный в своем гимне жизни, настолько же ужасный в своей реалистичности изображаемых подробностей. Но первый фактор явно перевешивает над вторым, потому что дает надежду на счастливое избавление практически в любой ситуации.

Может быть поэтому смертельно больной Ленин обратился к этому рассказу. Известно, что за два дня до смерти Надежда Крупская читала его Ильичу, и тот очень положительно к нему отнесся. Возможно, он сравнивал главного героя с самим собой, упорно, в одиночестве преодолевающего послеинсультную пустыню болезни, чувствуя леденящий холод смерти, подбирающейся к нему в виде истощенного волка, и надеясь победить своего преследователя.

Пример главного героя демонстрирует истинную значимость жизни - пока ты жив, у тебя есть будущее, есть надежда. Банально звучит "надежда умирает последней", но чем вернее утверждение, тем банальнее оно кажется. Но мировоззренческая банальность превращается в невероятно сложную проблему, когда обрастает плотью реальных событий.

Безымянный герой рассказа оказывается перед необходимостью пересмотра своих жизненных приоритетов, оставшись один на один с дикой природой, полностью отрешившись от наследия цивилизации и морально-этических ориентиров, он становится частью этой природы, только так он может рассчитывать выжить.

Дается герою это нелегко, его еще крепко держат символы цивилизации, тем более, что при нем находится мешочек с золотом. Но здесь - в безлюдном краю - оно не стоит ровно ничего, а вот силы отбирает, его же нужно тащить с собой, истощаясь еще быстрее. И он избавляется от золота, правда, не с первого раза, но это только подчеркивает накал внутренней борьбы и силу выбора - отказаться от когда-то вожделенного, а ныне отягощающего благородного металла.

Зато неимоверно вырастает цена еды - любой еды, дающей силы продержаться еще один день, он не пропускает ничего - грибы, ягоды, лягушки, дождевые черви, пескари, неоперившееся птенцы. Даже останки ягненка, задранного волками... Кажется, что этот человек уже слился с природой - всё, что может быть использовано для выживания - используется. Но судьба готовит еще одно испытание - истощенный герой натыкается на тело своего друга, который бросил его, повредившего ногу, и ушел вперед один, но ему не повезло, его задрали волки.

Герой рассказа преодолел ужасающее желание попробовать человечины, все же человек, а не зверь, в нем победил. Но встреча со зверем ждала впереди - концовка рассказа - дуэль между ослабевшим и изможденным человеком и таким же измученным, больным волком, который идет за ним по пятам, чтобы напасть. Но сил нет уже и у волка, два обессиливших существа сплетаются в последней схватке, тот зверь, у которого оказалось больше сил, победил - человек напился волчьей крови.

Преодоление таких нечеловеческих испытаний не могло быть не вознаграждено - немощного странника подбирает китобойное судно. Но борьба за выживание продолжается и на борту корабля - спасенный набивает сухарями свой матрас, страх перед тотальным голодом оказывается выше здравого смысла. Такое случается с людьми, пережившими муки голода, мне приходилось читать об одном блокаднике, умершим через 40 лет после окончания блокады, все полки на его кухне были забиты сухарями черного хлеба...

Один из лучших северных рассказов Джека Лондона из его первого сборника, который назывался "Сын волка". Сюжет у рассказа простенький - в приисковой хижине в 70 милях от Доусона пьянствует несколько бывалых золотоискателей, варганя самодеятельный пунш из всего, имеющегося в их распоряжении алкоголя. И в самый ответственный момент, когда провозглашается самый главный северный тост: "За тех, кто в пути!", в дверь хижины постучали.

Как и положено членам северного братства, пожаловавший путник был ими обогрет, накормлен и напоен, ему отвели место для отдыха. Взамен он, конечно же, рассказал им свою историю, дескать он гонится за ворами, которые угнали его упряжку. После отдыха гость был снаряжен в дальнейший путь. А через полчаса после того, как он уехал, пожаловали доусоновские полицейские, оказывается тот фрукт, по имени Джек Уэстондейл ограбил казино и бросился в бега. Золотоискатели по своему неписанному кодексу отказались помогать полиции, но на душе у них было гадко, потому что главное правило северян - не воровать и не лгать своим, это худшее из предательств.

И только постоянный герой первых рассказов Лондона - Мэйлмют Кид знает, что на самом деле Уэстондейл не брал чужого, просто так сложились обстоятельства, что ему пришлось таким оригинальным способом забирать свое, на самом деле он не вор, а честный человек. И сразу на сердце у всей компании отлегло, и последовал новый тост: Так выпьем же за того, кто в пути этой ночью! За то, чтобы ему хватило пищи, чтобы собаки его не сдали, чтобы спички его не отсырели. Да поможет ему господь! Пусть во всем ему будет удача, а… — А королевской полиции — посрамление!

Вот такая - коротенькая - лирическая, героическая и мужественная зарисовка обычаев и нравов северян-золотоискателей. А теперь несколько замечаний по тексту рассказа.

Речь про королевскую полицию потому, что дело происходит не в штате Аляска (США), а на территории Юкон, находящейся под юрисдикцией Канады.

Пунш бродяги варят аж из четырех напитков: виски (ну, куда англосаксам без любимого пойла), спирта, коньяка и перцовки. Когда-то, в студенческую бытность, будучи в деревне "на картошке", мы покупали самогон у местных, так вот те названия, которые мы ему придумывали, очень даже подошли бы к продукту, сваренному Мэйлмютом Кидом и его товарищами: "Косорыловка" или "Зверской свиньи пойло".

В хижине золотоискателей царит самый настоящий интернационализм: англичанин пьет за "дядю Сэма", янки за королеву Англии, а француз и немец - на брудершафт за Эльзас-Лотарингию.

И, наконец, по причине того, что лососины у приисковых мало, а икры много, Уэстондейлу в дорогу они отваливают 100 фунтов (40 килограммов) лососевой икры для корма собак. Вот это я понимаю, такая щедрость даже Верещагину не снилась :)

Далеко-далеко на севере, там, где великий Юкон впадает в большое море, жило племя индейцев-рыболовов. Они знали о жизни всё, им были ведомы законы мироздания, они были опытны и умны. Они знали, что в мире живут не только индейцы, есть еще белые люди, но таких мало, очень мало, им пришлось видеть только двоих - переписчика населения и заблудившегося католического священника. Было это еще до начала золотой лихорадки, которая принесет цивилизацию в эти края, пока что умиротворенных рыболовов ничто не смущало.

И тут появляется Нам-Бок - один из племени, который считался уже много лет погибшим, его байдарка не вернулась с охоты. Поэтому возник резонный вопрос опытных и бывалых людей: сам ли это Нам-Бок или его тень? Однако, он был плотный и ел пищу, а тени, как известно, этого делать не могут.

А потом Нам-Бок начинает рассказывать о своих приключениях, о том, как он попал на шхуну белых людей, о стране, населенной исключительно белыми людьми, о их домах, о паровозах, о деньгах, о городах. Индейцы готовы были поверить в любые чудеса, но только, чтобы они не противоречили их представлениям о жизни. Это же глупость несусветная - утверждать, что железный корабль может плавать. То, что железо тонет в воде - они уже знают, и это касается любого железа. А рассказ про железную дорогу выглядит еще более нереально, как это можно такое дорогое железо бросать на землю! Да и не может его в мире быть так много, чтобы из него строить дороги, которые такие длинные, что им не видно конца. Вот и про паровоз, пока он представляется неким ужасным зверем, вроде верят, но как только Нам-Бок говорит, что люди сами делают эти паровозы из железа, вера кончается.

Несколько раз, когда Нам-Бок рассказывает про большие корабли и дома, индейцы спрашивают: "А люди там тоже большие?" Если бы это оказалось так, они бы ему поверили. Тогда бы рассказы бродяги совпали бы с волшебными племенными мифами, но он настаивал на обратном, модель мира, которую предлагал он, никак не соотносилась с тем, что было возможно по их представлениям. Классическое "этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!"

И тогда Нам-Бок объявляется сначала лжецом, а затем, дабы не искушал более, несмотря на его телесную оболочку и пристрастие покушать, его определяют таки в тени. Да, именно - тень! Нам-Бок пришел оттуда, откуда еще никто не возвращался - он пришел из мира мёртвых и рассказывает как раз о нём. Поверить в такой расклад индейцам гораздо проще, чем в рассказы Нам-Бока о городах, где людей так много, что всего берега не хватило бы, чтобы поставить их лодки. И его изгоняют - уходи туда, откуда пришел.

Это рассказ не столько о нецивилизованных индейцах, сколько о нас самих, о разности нашего восприятия, о параллельном существовании разных миров, о ничтожности свидетельства того, в чем мы не разбираемся и не понимаем. Ведь часто пещерная дикость и тупость носит вид эрудированности и экспертности.