Историк в роли беллетриста
Кузнецов В.С. Последний правитель Ираншахра. — Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1991. — 224 с. (Серия «Страны и народы»).
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник…
Старая истина, но всё не переводятся желающие её опровергнуть.
«Википедия» сообщает, что Вячеслав Семёнович Кузнецов (1932—2016) был доктором исторических наук, имевшим более 300 публикаций, включая семь серьёзных монографий и целую дюжину книг научно-популярных. Считался большим специалистом по Китаю, занимал должность главного научного сотрудника Института Дальнего Востока РАН. Но всего этого ему было мало: не доставало ещё лавров беллетриста. Начитавшись книг об Иране времён Сасанидов (то есть об эпохе, которая никогда не была предметом его собственных исследований), историк захотел отобразить сложившуюся у него в голове картину в художественных образах. И… потерпел сокрушительное фиаско. Текст, вышедший из-под его пера, оказался в такой степени слаб, что его неизбежно отклонило бы любое издательство, специализирующееся на художественной литературе. Но предприимчивый автор сумел-таки протолкнуть свой беспомощный опус в печать, выдав историческую повесть за научно-популярную книгу. Для маскировки понадобилось немногое: снабдить текст ссылками на использованную литературу, добавить глоссарий и краткие комментарии. Коллеги автора пошли ему навстречу, и книга была выпущена издательством «Наука» (!), причём очень приличным тиражом: 6000 экземпляров. Для сравнения: тираж сугубо научной (и очень качественной) книги А.И. Колесникова «Завоевание Ирана арабами», которая была для Кузнецова одним из главных источников информации — 5000 экземпляров.
Поскольку Кузнецов не владеет даже элементарными навыками писательского ремесла, художественного конфликта в его повести нет: события просто выстроены в хронологическом порядке, причём с некоторым искажением исторической перспективы. Формально повествование охватывает целых двадцать лет (632—652): от воцарения 16-летнего Йездигерда III до его бесславной гибели. Однако две трети книги отведено первым пяти годам царствования Йездигерда: этот период закончился военной катастрофой. В сентябре 636 г. при Кадисии полевая армия Ирана была разбита арабами, её командующий погиб; через полгода, в марте 637 г., шах сбежал из осаждённой врагами столицы, Ктесифона, и вскоре этот великий город пал. Йездигерд числился шахом ещё 15 лет, но подробно описывать его злоключения в собственной стране Кузнецов, видимо, не видел смысла: последняя треть его книги выглядит каким-то необязательным довеском, затянувшимся эпилогом. Битва при Кадисии представлена «точкой невозврата», что является, мягко говоря, упрощением. Шах оставался значимой для подданных символической фигурой, и времени для организации сопротивления арабскому нашествию у него было достаточно. Вопрос в том, почему ничего не вышло.
Исторический Йездигерд III, конечно, не был сильной личностью, и Кузнецов на это напирает, но выведенный им в книге персонаж что-то уж слишком жалок. Он и не воин (что с царями бывает), и не охотник (в этой роли мы его не видим, хотя охота была главной забавой средневековых правителей), и не спортсмен (конное поло для него только зрелище); он даже и женщинами не интересуется! Впрочем, добравшись до с. 124, мы узнаём из передаваемых автором размышлений Йездигерда, что есть у него какая-то Зардухт, «любимая из жён». То есть гарем в наличии, просто автор на женскую половину дворца не заглядывает: для него там ничего интересного нет. До самого конца книги мы так и не увидим шаха в роли мужа и отца (о его детях Кузнецов ни разу не упоминает, словно их и не было). Шах в этой книге противоестественно одинок: всё время рядом с ним только верный пёс, но и того автор уморил на 109-й странице. А ведь исторический Йездигерд, 15 лет скитавшийся по провинциям собственного государства, таскал за собой огромную свиту. Здесь были родственники шаха, жёны и наложницы шаха, слуги всех категорий, а также заложники — дети провинциальных администраторов, в верности которых шах не был уверен. В составе такой свиты могло быть несколько тысяч человек (см. указанную монографию Колесникова, с. 137). Показать жизнь этого странствующего шахского двора было бы интересной художественной задачей, но Кузнецову она оказалась не по плечу.
Об одном из представителей царского рода, по имени Нарсе, рассказывается следующее: в течение десяти лет он мирно владел неким округом в Вавилонии, а когда вторглись арабы – бежал в столицу. Йездигерд приказал ему вернуться: «Отправляйся в свой удел и защити его от твоего и нашего врага, будь мужчиной». Думаете, это из повести Кузнецова сценка? Ничуть не бывало! Это из монографии Колесникова (с. 200). А Кузнецова история Нарсе не заинтересовала, и в повести он не выведен. Вообще с персонажами второстепенными дело обстоит ещё хуже, чем с главным героем. Их на удивление мало, да и те быстро исчезают из повествования; все без исключения похожи на бледные тени.
Как видим, изображать людей и отношения между ними Кузнецов не мастак. Зато в отношении стилистическом он бесподобен! У него есть три бросающихся в глаза пристрастия:
- к инверсии (неестественному порядку слов в предложении, в духе магистра Йоды из «Звёздных войн»). Вот, для примера, высказывание Кузнецова о земле провинции Фарс: «Поить её скупится очень небо здесь» (с. 180).
- к ритмизации некоторых придаточных предложений («вещь ценная, то сразу было видно») и даже целых фраз («На наглость безрассудную такую ответом может только твёрдость быть»). Кто-то сочтёт это достоинством, а мне вот сразу вспомнился Васисуалий Лоханкин («Волчица ты, тебя я презираю…»).
- к старинной русской лексике: «рухлядь» в значении «имущество»; «хоромы» в значении «дворец»; «живот» в значении «жизнь» («не пожалею живота», с. 186). Для войны нужны «одёжа и орудья» (с. 103). Шах «трапезует» (с. 201); вообще-то следовало бы сказать «трапезничает», как известно всем, смотревшим комедию про Ивана Васильевича. Проскочил и более эффектный ляпсус, даром что у книги был корректор: «…кто в состоянии зрить» (с. 90). Но особенно полюбилось Кузнецову наречие «окромя»: употреблено 4 раза, и всегда с незапланированным комическим эффектом.
Помимо перечисленных болезненных пристрастий, попадаются банальные погрешности против русского языка. Вот, к примеру, описание последствий неудачной осады: «Откатившись назад, мусульмане возмещали себя, опустошив в окрестностях Сабата селенья и поместья дихкан» (с. 82). А вот наш автор нашёл яркий образ: мяч «охнул от удара» (во время игры в конное поло, с. 113). Есть и неологизмы. О скалах провинции Фарс: «Окраска их — скрасна, срыжа» (с. 180). Понятно вам? Не красная и не рыжая, а как-то так: скрасна, срыжа.
Есть претензии к автору даже чисто профессиональные. Кузнец у него размышляет: «Вот передохну чудок — возьмусь за панцирь лошадиный» (с. 103). Нет, не возьмётся: сборка лошадиного панциря из металлических пластин — особое искусство, которым кузнец владеть не может. Его дело — наковать разнотипных пластин по образцам, представленным сборочной мастерской, где работают совсем другие люди. А историку следовало бы знать о существовании у средневековых ремесленников разделения труда. Ещё историей оружия неплохо было бы поинтересоваться: Кузнецов вооружает иранских воинов саблями, но в эпоху Йездигерда употреблялся совсем другой тип клинка — прямой.
Сасанидский палаш с ножнами, 6-й или 7-й век. Железный клинок с серебряной рукоятью. Данный экземпляр в 2016 г. был продан частному лицу на аукционе в Лондоне за 15000 фунтов стерлингов.
Ну, и внимательней надо быть, избегая противоречий: а то ведь на одной странице драхмы Йездигерда — из серебра (с. 196), а на другой — почему-то уже из золота (с. 198).
Драхма Йездегерда III, 651 г. Чекан провинции Сакастан.
Есть ли у книги Кузнецова хоть какие-то достоинства? Да, пожалуй: из неё можно извлечь любопытные сведения о религии зороастрийцев (видимо, именно это имел в виду автор аннотации, обещая читателю некие «картины богатой духовной жизни сасанидского Ирана»). Но если в 1991 г. этот аспект имел какое-то значение, то в наше время — уже нет: проще поискать информацию о зороастризме в Интернете. Получается, что место книги Кузнецова — в макулатуре. Куда я и намерен отправить свой личный экземпляр.
16 понравилось
