Кошмар

Серьёзный , вдумчивый рассказ о нищете сельской интеллигенции. Чехов опять рисует реальные картины российской действительности конца позапрошлого века. О бедности крестьян Антон Павлович постоянно пишет, здесь же он повествует о тяжелейшем положении людей образованных. Отец Яков, священник села Синьково, живёт впроголодь, практически влачит жалкое существование, он не в состоянии прокормить собственную семью, тем не менее, заботится о предыдущем священнике села, отце Авраамии - «Его лишили места за... слабость, а ведь он в Синькове и теперь живет! Куда ему деваться? Кто его кормить станет? Хоть он и стар, но ведь ему и угол, и хлеба, и одежду надо! Не могу я допустить, чтоб он, при своем сане, пошел милостыню просить! Мне ведь грех будет, ежели что! Мне грех! Он... всем задолжал, а ведь мне грех, что я за него не плачу». Впрочем, о полуголодном прозябании семьи сельского священнослужителя мы узнаём не сразу. Кунину Павлу Михайловичу, молодому человеку лет тридцати, вернувшемуся из Петербурга в своё Борисово, местный предводитель Егор Дмитриевич поручил взять под попечительство церковноприходскую школу в селе Синьково. По этому поводу он и пригласил отца Якова к себе, но остался недоволен произошедшим разговором, посчитав священника человеком недалёким и робким - "Какой странный, дикий человек! - думал он. - Грязен, неряха, груб, глуп и, наверное, пьяница... Боже мой, и это священник, духовный отец! Это учитель народа!» В ближайшее воскресенье Кунин посетил и церковь в Синьково, где ещё больше уверился в своих подозрениях и решил написать письмо архиерею - "Он молод,… недостаточно развит, кажется, ведет нетрезвую жизнь и вообще не удовлетворяет тем требованиям, которые веками сложились у русского народа по отношению к его пастырям". Кунин уехал на съезд, а к нему каждый день заходил отец Яков, о чём ему доложили по приезду. Когда, наконец-то, священник прорвался к помещику, ему удалось высказать то наболевшее, что мучило отца Якова – «Замучил голод, Павел Михайлович!... Извините великодушно, но нет уже сил моих... Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но... не могу! Совестно мне! Как я стану у мужиков просить? Вы служите тут и сами видите... Какая рука подымется просить у нищего? А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу! Гордость! Совестно!» Всё, что дальше рассказывал отец Яков, был кошмарный рассказ о жалком, голодном выживании, когда не на что содержать семью. О нищете местного доктора, жена которого вынуждена, прячась от людей, полоскать бельё в реке, а, когда священник хотел ей помочь, стала от него тряпки эти прятать, чтобы он не увидел её рваных сорочек. «Глазам не верится! Во время обедни, знаете, выглянешь из алтаря, да как увидишь свою публику, голодного Авраамия и попадью, да как вспомнишь про докторшу, как у нее от холодной воды руки посинели, то, верите ли, забудешься и стоишь, как дурак, в бесчувствии, пока пономарь не окликнет... Ужас!» Исповедь отца Якова повергает Кунина в шок, вызывает у него стремление помочь, а сознание напоминает о его бессмысленных тратах – «когда неразумно проживалось отцовское добро, когда, будучи еще двадцатилетним молокососом, он дарил проституткам дорогие веера, платил извозчику Кузьме по десяти рублей в день, подносил из тщеславия актрисам подарки». Вспомнил он и про свой донос архиерею, от чего «его всего скорчило, как от невзначай налетевшего холода. Это воспоминание наполнило всю его душу чувством гнетущего стыда перед самим собой и перед невидимой правдой...» Кто ещё мечтает пожить при царях? Кто считает, что жилось привольно и вольготно? Или, может быть, кто-то думает о нищете в одной отдельной деревне, не способной организовать церковно-приходскую школу? Чехов не осуждает Кунина, лишь показывает несостоятельность правящего класса, бесконечную отдалённость его от нужд и простого народа, и бедной интеллигенции. Да, сегодня Кунину стыдно, но завтра он забудет о необходимости спасения людей из тяжелейшего положения, тем более понятно, что средства отца он промотал, денег нет, а одной совестливостью не поможешь. А ликвидацией безграмотности населения займутся большевики после 1917 года. Фраза – «Никогда, Павел Михайлович, этого не было, чтоб докторши на реке белье полоскали! Ни в каких странах этого нет! Мне бы, как пастырю и отцу духовному, не допускать бы ее до этого, но что я могу сделать? Что? Сам же еще норовлю у ее мужа даром лечиться! Верно вы изволили определить, что всё это невероятно!» Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 233