Индивид и социум на средневековом Западе

Когда человек стал личностью? Вся книга Арона Гуревича посвящена борьбе с утверждением, являющимся ортодоксией (или являвшимся ортодоксией к моменту написания книги), что человек стал личностью, отделенной от коллектива, только в Новое время. Меня удивило, что вопрос в принципе поставлен так, ведь мозг homo sapiens не сильно изменился за время существования нашего вида (только чуть-чуть уменьшился), поэтому вряд ли речь вообще может идти о столь радикальном изменении всего 5-6 сотен лет назад. Похоже, что проблема в стандартном для гуманитарных наук жонглировании терминами – что считать личностью, что коллективом и т.д.

Композиционно книга состоит из затянутого вступления с разбором источников и вялой полемикой с коллегами по цеху и трех мало связанных основных блоков – разбора германо-скандинавских источников, эссе о европейских привилегированных сословиях, городах, крестьянах, маргиналах, художниках, детстве и старости, и сборника статей об отдельных выдающихся личностях. Во всех блоках довольно много повторов информации в разных главках. Создается впечатление, что книга составлена из статей разных лет, хотя и тщательно причесанных в процессе подготовки.

Есть несколько моментов, которые вызвали мое удивление. В книге вы встретите несколько идеологических вставок про лидерство Запада, чудодейственные свойства личной инициативы, необходимость России перенимать европейские ценности и другие клише начала 90-х (несмотря на то, что это переработанное издание начала 2000-х). И часто бросается в глаза, что автор смотрит на Европу со стороны, а не изнутри (к вопросу о личности и социуме автора :). Гуревич почему-то не верит в то, что средневековый религиозный пыл и видения загробного мира были вызваны неврозами и психозами, предпочитая причин не называть, а просто говорить о недопустимости применения к людям другой эпохи современного инструментария психологии. Эта позиция не очень понятна.

Самое интересное в том, что автор старается доказать, что и в раннее средневековье человек уже был личностью, не поднимая, правда, вопроса о том, когда же он этой личностью стал. Античность? Неолит? Палеолит? На стр. 267, рассказывая об Августине, автор оговаривается, что в античности человек не осознавал себя личностью. Ага, подумал я, значит автор считает, что римляне не были личностями. Но немного дальше по тексту этот тезис опровергается самим автором. Что называется, сам не определился. Теперь кто-нибудь должен взяться за греков и римлян и «доказать», что ранее господствовавшее мнение о том, что личность зародилась в раннее средневековье в корне ошибочна, и Цицерон, Октавиан и иже с ними личностью обладали. И так далее, вплоть до австралопитека Люси.

Если оставить придирки, несмотря на несколько надуманный основной вопрос, в целом книга богата интересными фактами и обоснованными рассуждениями, изложение хотя и довольно тяжеловесное, но логичное и ненатужное. 7/10.

Начиная с V в. в языческом, архаическом мире всё более начинает прорастать религиозное, христианское миропонимание. Геройство эпических и рыцарских историй различно. Для героя эроса - это часть его судьбы, ритуала и инициации, честь рода и племени, в то время как для рыцаря - это уже часть его ремесла, индивидуального выбора, желаемого во многом по воле предопределения.

Занятная часть о взаимоотношениях между миром живых и миром мёртвых. Если в начале средних веков это был покой, то к концу XIII в. эти миры становятся взаимопроницаемыми: живые своими поступками, молитвами, жертвами и т.п. определяют судьбу покойников. Но и те не остаются в долгу и в свою очередь посещают живых, сами или по их вызову, общаются, встревают в имущественные дела, ввязываются в судебные тяжбы и т.д. Черты человека, его характер также во многом определяют посмертную судьбу человека, и конфликты м распри между людьми могут продолжаться и за гробом.

Автор развенчивает миф о безымянности средневекового искусства, приводя примеры множества художников XII-XIII вв. В период начала готики и позднее творцы не боялись отстаивать свою индивидуальность и подписывали сво творения. Позднее, когда художники добились признания, количество подписей падает к концу средневековья в XIV в., т.к. этим уже больше стали заниматься биографы и критики, вернее их предтечи. Интересен пример аббата Сугерия, который перестраивая, реконструируя и изменяя религиозную постройку, вносил в неё свою личность. Он привнёс в аббатство Сен-Дени современные эстетические веяния и, стремясь самоутвердиться, проецировал своё Я на витражи и теряя свою идентичность, ассоциируя себя с постройкой.

Любопытен и взгляд на жизеь и сознание крестьян. Не являясь интеллектуалами, как монахи и проповедники, они не становятся и простецами. Есть в них и множество суеверий, искаженных народным сознанием представлений о мире и религии, дремучесть. . Пусть их образование не имеет твёрдой и систематической основы, жизнь их и практическое представление о мире крайне разнообразны и разносторонни, т.к. им приходится совмещать в себе множество ролей, начиная от производителей продукции, лекарей, агрономов и т.п. Жизнь их проходит в дали от городов, но специфичность деятельности крестьян становится всё большей с отделением и непохожестью средневекового города и деревни в позднее время. Еретичность и ведьмовство также были проявление поиска человеком своей идентичности, индивидуальности.

Интересны и примеры протоавтобиографических произведений в виде исповедей. Наиболее значимой и психологически глубокой является исповедь Блаженного Августина. Менее интересна биография Гвибера, жизненный путь которого прослеживается им лишь до занятия церковной должности, где монах всё более растворяется в описании исторических событиях и описаниях других людей. Описана в книге и история Абеляра, который под видом исповеди, утешение и злоключений рассказывает о себе, даже эгоистичен, предвзят, попутно сводя счёты с врагами и забывая о друзьях, оправдать себя. В этом виден путь зарождающегося сознания учёного, отстаивающего свою независимость, а не романтической истории.

В записках Отлоха отражено сомнение в бытии Бога, видения и болезненность, в чём виден современный ему кризис. Ансельму Кентерберийскому, выполняя общественный запрос, составить своё онтологическое доказательство.

Другое дело - немецкий проповедник Бертольд (XIII в.), живущий не в башне из слоновой кости, а в гуще жизни, толпы, народа, отчего и его речь близка и понятна простым людям, полна знаний и деталями повседневной жизни. Его идея о пяти сферах жизни, за которые отвечает каждый человек - о персоне (личность, индивидуальность), о служении (призвании и должности), о богатстве (имуществе и собственности), о близких (окружение и общество), о времени его жизни. Парадоксальным образом, не зацикливаясь на своей персоне, как Абеляр, Бертольд рассказывает о себе гораздо больше.

В этом плане Данте и Петрарка выглядят как современные постмодернистские писатели вроде Джойса или Борхеса. Любовь обоих средневековых авторов, несмотря на их подлинность, выглядят крайне абстрактно и похожи на литературную игру, вымысел, в то время как любовь Абеляра к Элоизе в этом плане более конкретна и чувственна.

Ещё один интересный пример человека - это Опицин, чьи безумные записи отражают как психологические, так и субъективные свойства больного человека, который проецирует на мир свои качества, изображая свою жизнь в виде концентрических колец, а с другой антропофизирует и демонизирует мир, видя в очертаниях морей и материков живых и мифических существ. В этом безумии видна логика средневекового сознания, проникнутая пониманием своей греховности и субъективностью переживаний человека, сталкивающимся с миром и отчуждением людей друг от друга, и осмысляющим его через мистицизм.

Парадоксальным образом, глубоко индивидуализированный и нецелостный мир языческой традиции уже имеют индивидуума. Христианство позволяет людям более глубже погружаться в свой внутренний мир, осознавая себя не только как часть рода или племени, семьи, но и как представителя своей профессии, как отдельная личность. Но при этом архаический индивидуализм был подавлен призывом к смирению и отказом от гордыни, от амбиций и желаний. Но корпоративизм и иерархичность Средних веков не смогли нивелировать личность. Человек раз за разом изобретал, открывая заново своё Я перед лицом Бога в виде исповедей и близких к автобиографиям и самоописаниям, в которых люди осмысляют себя и свою судьбу, свою активность и деятельное участие.