Меж рабством и свободой. Причины исторической катастрофы

Царевич Алексей Петрович в трактовке большинства историков – либо прелесть, какой наивняк, либо ужас, какой дегенерат. У Гордина не то. Алексей в его трактовке – это, прежде всего, сын Петра I, который если и не был гением, то отлично понимал и свою роль в государстве, и политическую обстановку, сложившуюся на тот момент, и даже настроения если не всего народа, то существенной его части. Имел неплохое образование. Выполнял поручения Петра, то есть подготовка к управлению страной у него была. Казалось бы, в чём проблема? Работай. Не борзей. Дождись своего часа – и вперёд. Но в том-то и дело, что по-другому Алексей не мог. Не потому, что был махровым ретроградом. А потому, что был европейцем в куда большей степени, чем отец, создававший, по сути, фискально-полицейское государство, «с его произволом, его презрением к законности и человеческой личности, с притуплением нравственного чувства». Вообще созданную Петром I систему Гордин называет военно-бюрократическим монстром, для которого не находит никакой краски, кроме чёрной. И противопоставляет ей европейские демократические ценности. (Тут надо добавить подробность: монография писалась в 90-е. В настоящее время считать, что демократические ценности автоматически гарантируют повышение уровня дохода или там повышение уровня нравственности, мягко говоря, наивно.) Под стать Алексею была и группа поддержки. Это были не примитивные пьющие попы. Это была старая аристократия, недовольная ущемлением своих прав и, что уж говорить, появлением аристократии новой. Это были «птенцы», вкусившие европейских свобод, но вынужденные терпеть самодержавного деспота. Это был, наконец, простой народ, откровенно уставший служить расходным материалом («голодную крестьянскую семью на Псковщине ничуть не радовало небывалое расширение границ и взятие Штеттина, если кормилец муж гниет в болотах Ингерманландии, возводя новую столицу, а старший сын строит крепость на Каспии. И все это — бог весть зачем…»). Но речь в этой истории не о простом народе, хотя над его судьбой автор и готов пролить скупую слезу. Речь о недовольных верховниках, среди которых наиболее выделялись Дмитрий Михайлович Голицын и Василий Владимирович Долгорукий. В ходе процесса над Алексеем Петру удалось их запугать. Но после смерти великого реформатора они подняли головы. Причём если Василий Долгорукий думал в первую очередь о том, как устроиться сам, не считаясь со средствами, то Дмитрий Голицын пытался обустроить Россию на новых началах. Именно он сформулировал и впоследствии проталкивал знаменитые кондиции, призванные ограничить самодержавие. Данные кондиции Гордин считает первым шагом к гражданскому обществу, в котором органически соединялись бы все сословные и социальные группы. Создать такое общество, свернуть имперскую политику – глядишь, и с экономической ситуацией будет лучше, и крепостное право само по себе отменится. На самом же деле ни о какой отмене крепостного права в кондициях речь не шла. Только о том, чтобы «подданных никакими новыми податьми не отягощать» и «вотчины и деревни не жаловать». «Народолюбцы» из элиты, жалея простой народ, одновременно желали ему не меняться. То есть они готовы были простить недоимки. Но не очень готовы к тому, чтобы представитель народа встал с ними на одну ступень социальной лестницы (прачка стала императрицей, сын органиста выбился в генерал-прокуроры, сын конюха – в доверенные лица императора и пр.). Более того: первоначально кондиции составлялись очень узким кругом лиц, без привлечения бюрократии, генералитета и духовенства. Отчего у тех закономерно возник вопрос об их месте в новой системе. И о системе как таковой. Что лучше: «общенародие», к которому должны были рано или поздно привести кондиции, конституционная монархия, полноценное самодержавие? Примечательно, что сторонники двух последних режимов были отнюдь не дураки. У них были свои идейные соображения. Ещё более примечательно: в благополучный исход событий Яков Гордин сам не верит:

«даже в случае победы Голицына и его соратников, в случае принятия Верховным советом и императрицей нового устройства, на этом новом пути страну поджидало бы немало катаклизмов. Были бы и разгоны непослушных шляхетских и городских палат, были бы рецидивы самодержавного деспотизма, опирающегося на бюрократию и военщину».

Но упирает на то, что был бы сделан важнейший шаг к свободе и демократии:

«Палаты, истинные представители свободного общенародия, — до конструктивного участия крестьянства в политической жизни дело дошло бы не скоро, хотя и двигалось бы в эту сторону, — палаты постепенно отвоевывали бы себе все большие права».

В книге подробно разбирается: КТО стоял у истоков этой попытки реформы, ЧТО отталкивало их потенциальных союзников, КАКИЕ ошибки были допущены, ПОЧЕМУ не срослось. Попутно развенчиваются мифы о засилье немцев и бироновщине. Но автору это показалось мало, и он полез в XX век. К Ленину. Здесь всё в стандартно-либеральном ключе: какой душка Милюков, какой самодержец Ленин и какой дурак русский народ: «люди, привыкшие к оружию, к насилию, поддержали, условно говоря, партию, идеологией которой было насилие, навязывание своей стране жесткой волевой системы». Впрочем, он же одновременно жертва, ибо был на долгие века выключен из правового поля и отстранён от участия в жизни государства. Посему не воспринял дворян как своих. Но это уже другая история.