Шекспир и немецкий дух.

Распространенное мнение, будто бы француз­ские условности — это произвольно навязанные правила, представляет собой чисто немецкое предубеждение, возникшее под влиянием необходимой борьбы Лессинга против господства французского духа. Для нас они не могли быть ничем иным, для французов же именно эти правила являются естественным, непринужденным выражением их характера, а их театр настолько полно выражает в глазах французов их родную реальность, что в этом театре Расин и Корнель вряд ли превратились бы в стилизацию. Они полагали, что изображают жизнь та­кой, какая она есть и какой должна быть (логические темпераменты не делают в искусстве различия между идеалом и действительностью). А уж Вольтер и во­все считал себя новатором натуралистического толка.

Чернь, народ, все, что находилось во внешней сфере, они — если вообще и замечали, — воспринимали не как действительность, естественность и правду в ее наибо­лее полном выражении, а как хаос, дурное бытие. Как и Шекспир, они вовсе не предполагали изображать произвольно отобранные куски жизни, их выборка — это и была сама жизнь, сущность их жизни. Борьбу против узости этого мира, целиком вмещавшегося в рамки ко­ролевского двора, подобно тому как король представлял собой королевство, досталось вести уже романтикам (начало ей под знаком Шекспира положил еще Вольтер), но это не было борьбой против неестественности и нарочитости. Целью их революции было скорее кван­титативное расширение, чем качественное изменение… поэтому классицизм и был там не свергнут, а лишь сме­щен в отведенную ему зону правомерно существующих содержаний и форм. В Германии классицизм, напротив, царил не по праву, то есть на главенствующее место его выдвинула не жизнь, а мышление. Здесь то, что во Франции было правдой, обернулось ложью, то, что там было обычаем, — оказалось навязанным правилом, то, что там было органическим, здесь стало механизмом. Ины­ми словами, Готшед перенес в Германию литературную систему, которая была выражением совершенно иной жизни, так что, следуя ему, отечественная литература должна была развиваться по образцу чужеземной действительности.

Для Шек­спира действительность — безграничный источник все
новых, непредсказуемых человеческих характеров, море, чьи волны несут нескончаемый поток идеальных обра­зов («das flutend strömt gesteigerte Gestalten» — Гёте «В созерцании черепа Шиллера»); для рационализма же, пускай и самого бо­гатого, — это поддающаяся измерению, ограниченная площадка ограниченных, поддающихся исчислению ин­теллектуальных возможностей. Мир как творение и мир как порядок! Ввек Лейбница и Спинозы мерилом всякой духовной деятельности является математика. Сам Бог и тот — разумный мировой счетовод.

Из этой ограниченности характеров, которые пред­ставляют собой всего лишь аллегорически понимаемые свойства или комплексы свойств, вытекает также рацио­налистическое представление о типичности персонажей вместо индивидуализации у Шекспира. Тип — это пред­сказуемость, повторяемость, то что фиксируется рассудком, индивидуальность — это новое, никогда прежде не бывалое, не повторяющееся. Когда говорят, что инди­видуумы Шекспира — это типы, то имеют в виду, что они символичны, выражают нечто свойственное жизни в целом, не укладывающееся в рамки явления, в кото­ром они предстают в данном конкретном случае, но все же именно жизненно-общее, а не постоянно повторяю­щуюся пропорцию или отношение, или количество. То же самое относится и к типам античной литературы. Здесь тоже все трагические герои — это индивидуаль­ные символы. Разница только в том, что тогда индиви­дуальность еще не была самодостаточной, а проявлялась лишь как представитель общности, мир там был более простым и цельным, и именно общности выступали в античном мире в качестве индивидов. Греческая типичность вытекает из обобщенной, упрощенной формы переживания, она представляет собой монументальный символ; рационалистическая же, напротив, происте­кает из математического стремления представить все в виде известных величин. Иными словами, все характеры греков и Шекспира — символы, все характеры рационализма — аллегории.