О них не упоминалось в сводках

«— Никогда не думал, что придется на передовой конюшни строить, — огорченно сказал мне лейтенант Николай Александрович Понятовский, командир 2-й батареи, когда я приехал к нему. — Противника не видно, замаскировался, притаился в дзотах на том берегу. Наши тоже в землю зарылись. Не война, а охота снайперов за одиночками. Огневых задач нам не ставят: танков у противника здесь нет и стрелять не по чему…» Морозов Дмитрий Алексеевич, по профессии артиллерист — воевал на Западном, Волховском, Карельском и Дальневосточном фронтах, последовательно занимая должности помощника начальника штаба артиллерии дивизии, командира противотанкового дивизиона, командующего артиллерией морской бригады, начальника оперативного отдела штаба артиллерии фронта. В книге четко представлены все особенности и трудности первых месяцев войны, когда личному составу выдавались боевые патроны, однако по немецким самолетам стрелять не разрешали. Затем, когда люди получали снаряды и впервые стреляли по немецким танкам, то видели совсем не обычную картинку. «К танкам устремился пучок красных стрел: артиллеристы били бронебойно-трассирующими снарядами. Некоторые из них рикошетом отскакивали от брони — красные стрелы ломались, дугой уходя в небо.» Даже приказы артиллеристам в первые дни войны были особенные: «Держаться до последней пушки!» Необстрелянные бойцы впервые видели смерть. «— Вот как умирают! Несколько минут — человек пятнадцати будто и не бывало! — нарушил молчание красноармеец Ложкин. В его голосе звучало и восхищение, и жалость, и какое-то недоумение.» У большинства гаубиц не было специальных снарядов для борьбы с танками. Поэтому стрельба велась осколочными и фугасными гранатами. Дистанция колебалась от пятисот до шестисот метров. Если снаряд не пробивал брони, то рвал гусеницы, ослеплял смотровые щели. Некоторые удачно попавшие тяжелые снаряды проламывали броню и рвались в машине. Но снарядов было мало, людей – еще меньше. На пятый день войны пришлось уже отступать через Слуцк, - город, удаленный от границы на триста километров! А ведь на военных играх наших артиллеристов никогда не учили обороняться! «На командно-штабных играх, учениях мы «прорывали» укрепленные полосы. К этому обязывал нас опыт войны с Финляндией. Мы намеревались громить напавшего на нас врага на его же территории: значит, надо было уметь прорывать укрепленные районы быстрее, чем это произошло во время войны с белофиннами. Мы все время наступали и все время побеждали «синих», «зеленых» и прочих условных противников. Получалось так, что они всегда оказывались слабее нас. Для наступления мы сосредоточивали до сорока орудий на один километр фронта, а если действовали танки, то было достаточно и двадцати орудий — это соответствовало положениям Боевого устава артиллерии 1937 года. На учениях было грешно создавать для своих войск трудные условия. В нашем представлении война выглядела легкой, не требующей больших жертв.» Но это было на учениях. А на реальной войне Морозов видел, как взрывали свои собственные склады с горючим. «Десятки тысяч тонн ценного горючего были уничтожены за секунды! А сколько труда было вложено, чтобы создать запасы!» Топографических карт не было. Военные вынуждены были пользоваться школьными картами. «Для общей ориентировки пользовались географическими картами Белоруссии. Одна-единственная карта масштаба 1:100 000 находилась у командира дивизии.» Управления войсками не было никакого. Оснащенность полка тяжелым оружием была в десять раз меньше даже положенной по существовавшим тогда нормам. Противотанковых мин не было, ручных гранат — весьма ограниченное количество. Но приказ «держаться до последнего бойца и пушки» всегда был в силе. На фронте протяженностью около тридцати пяти километров оборонялась только дивизия Морозова и до полка 6-й дивизии. Немцы, словно зная об отсутствии снарядов у наших, спокойно разгуливали перед позициями артиллеристов. Зато, если снаряды все-таки использовали, то немцы были в шоке и диком ужасе. «Эффект стрельбы был таков, что немцы даже перестали пользоваться участком шоссе, который находился в зоне огня батареи. Автомашины шли в объезд.» Артиллеристы устраивали завалы и засады, нападали на вражеские колонны. Все это сковывало силы врага, отвлекало его внимание от частей, пробивавшихся из окружения. Тридцать советских бойцов сдерживали натиск сотен гитлеровцев. «— Вот наблюдаем, — сказал мне командир роты лейтенант Д. П. Чернышев, расположившийся с одним стрелковым взводом на опушке леса. — Немцы к нам не лезут, ну и мы не стреляем. А так хочется в них пальнуть! — Так за чем же дело стало? — спросил я. — Потревожить их проще пареной репы, а что потом? Если они через реку полезут, чем остановить их? — ответил Чернышев. — Вот и прикидываешь, что выгоднее. — Да, дела неважные. Если немцы тут ударят, то дивизии от реки придется отходить, — согласился я.» Бои в том районе продолжались с переменным успехом еще двое суток. Три квадратных километра, обильно политые кровью, переходили из рук в руки. Полк периодически получал по каплям жалкие пополнения, которые быстро перемалывались в мясорубки войны. Маленькая дочь Дмитрия Алексеевича пропала в первый день войны. Интересно, что 55-я стрелковая дивизия, которая была почти полностью истреблена в первые месяцы войны, затем была восстановлена в конце 1941 года и приняла затем участие в боях на Северо-Западном фронте, в Курской битве и прошла победным маршем до Бреста, почти по тому же маршруту, по которому в начале войны ей пришлось отходить. Но об этой дивизии практически нигде не писали, а если писали, то не больше нескольких строчек. После ранения и пребывания в госпитале, Морозов направляется на Ленинградский фронт. Он был назначен командиром отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 73-й бригады морской пехоты. Их долго держали в резерве, не позволяя участвовать в боях. Моряки, из которых делали артиллеристов, понятия не имели о том, как вести себя с лошадьми. «— Товарищ лейтенант, ну что еще с ней делать? Вроде бы чистая, а ветфельдшер Шкарупа говорит, что грязная, — беспомощно разводил руками краснофлотец Михаил Тищенко, обращаясь к заместителю командира 3-й батареи В. М. Соколову. — А шут ее знает, какая она должна быть, — откровенно признался тот, опасливо похлопывая лошадь по крупу. — Драй ее, как палубу, чтобы блестела.» Люди, как и сам командир, мерзли в неотапливаемых землянках, а костры разводить запрещалось. Лошади стояли под открытым небом, привязанные к деревьям, глодали кору. Возле орудий не было глубоких окопов и ниш для снарядов. Телефонной связи не было, команды приходилось передавать по цепочке. Вымотав силы наших солдат сидением в обороне, их изредка бросали в наступление. «Много неприятностей доставили наступающим хорошо замаскированные и почти не уязвимые вражеские бронеколпаки. По ним мы ни разу еще не стреляли. Наш 45-миллиметровый бронебойный снаряд, как правило, рикошетировал от гладкой поверхности колпака. Только прямое попадание в пулеметную амбразуру могло вывести такую цель из строя.» Но это было редко, в основном моряки просто сидели без дела, позволяя Ленинграду вариться в вареве блокады. И в этом была не их вина. «Положение на юге очень тревожило нас всех. Сводки Совинформбюро были по меньшей мере неутешительными. А здесь, на фронте 7-й отдельной армии, в это горячее военное лето царило затишье. Обе воюющие стороны затаились, не проявляли активности. Настроение наших бойцов нельзя было назвать хорошим. Моряки все чаще высказывали недовольство тем, что оказались на заднем плане войны. — Вернемся домой, и рассказать нечего будет. В обороне всю войну просидели, — пожаловался мне как-то лейтенант Ярош, выражая мнение многих.» Перед тем, как их бригаду все-таки пустили в бой, им пришлось совершить 80 км марш. «Первое время трудно было понять, в каких окопах свои, в каких — немцы. Из-за этой неразберихи артиллерия не смогла оказать существенной поддержки пехоте, сражавшейся в лабиринте неглубоких траншей, и только окаймляла ее огнем.» Снарядов по-прежнему не выдавали в достатке. Зато, при начале прорыва блокады, их оказалось чересчур много! «Тысяча триста орудий и минометов участвовало в артиллерийской подготовке, кроме того, действовало три полка и двадцать отдельных дивизионов реактивных минометов, которые мы тогда называли «катюшами». Перед наступлением к морякам подкинули подкрепление. Большинство из новичков никогда не видели пушку. «Командиры батарей, взводов, орудий и оставшиеся в живых наводчики обучали новичков, как заряжать пушку, как отличать осколочный снаряд от бронебойного, как наводить орудие и производить выстрел.» И совсем неудивительно, что необстрелянные новички, пролежавшие целый час под огнем артиллерии и бомбежкой авиации, впервые увидевшие атакующую пехоту, а главное, танки противника, не выдержали. Сначала один, а за ним и другие побежали в тыл. Будь у нашей артиллерии, стоявшей на закрытых позициях, достаточно боеприпасов, она смогла бы преградить дорогу атакующей пехоте. Но снарядов осталось мало, и гитлеровцы довольно легко прорывались через редкий заградительный огонь. Поэтому отражение атак легло в основном на плечи пехоты, а также на 82-миллиметровые минометы и 45-миллиметровые пушки. Других орудий у артиллеристов на этом участке фронта не было. Зато на фронте прорыва 2-й ударной армии шириной двенадцать километров сосредоточено более двух тысяч орудий и минометов, а на участке 327-й дивизии создана плотность артиллерии до трехсот орудий на один километр. Но Морозова не особо слушали, а чтобы отстал, пообещали дать в помощь бронепоезд… А ведь, как он сам пишет, «в нашей полосе было обнаружено столько целей, что не хватало батарей для их подавления.» После прорыва блокады, Дмитрия Алексеевича забирают на штабную работу, вопреки его желанию. При разгроме мгинско-синявинской группировки противника было израсходовано рекордное количество боеприпасов. Ставка разрешила по заявке фронта израсходовать 850 тысяч снарядов и мин — более тысячи вагонов. Но израсходовали еще больше. Командующий артиллерией Советской Армии генерал Н. Н. Воронов направил своего представителя генерала М. П. Дмитриева расследовать, в чем дело. Но как ни подсчитывали, предъявить серьезных претензий к армии никто не смог. И слава богу. Быть может, из-за этого рекордного расхода боеприпасов их и не упоминали в сводках. Как видно, боеприпасы ценили дороже, чем человеческие жизни. Аминь!