И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. Переписка И. С. с Полиной Виардо и ее семьей

Книга хорошая, спору нет. Но нужно ли ее читать человеку, полюбившему Тургенева, как гениального писателя? Хочет ли он слегка учуять носом запах грязного белья? Не разочаруется ли? Или может, согласно философам древности, последует завету - "Делай, что желаешь - таков закон" и примет все хорошее и все плохое, не разделяя? Трудно сказать. Но вот я знал седых Пушкинистов. Они быть может до сих пор в день рождения поэта ходят с хоругвями, на которых изображены его кудри под сиянием нимба. Для них он святой! Не важно, что предавался разного рода шалостям - девок портил, то да се. Гению все прощается. Он у нас один такой. Вот и Тургенев туда же. Как я уже отмечал в предыдущей рецензии, лишился девственности при помощи подосланной своей матерью, дворовой портнихи. Ходил к ней затем регулярно. В результате этих встреч у Тургенева родилась дочь, очень на него похожая. Девочку Пелагею дворня невзлюбила, дразнили ее,обижали. Раз в месяц только барыня призывала ее к себе. Ставила посреди кабинета, рассматривала чуть ли не молча, а потом обратно отправляла. Тургенев потом, заберет девочку к себе (и то! Не к себе, а к супругам Виардо, устроит ее к ним, будет выделять на ее содержание деньги). А расскажет о обнаружении своего ребенка, без всякого смущения, вот таким образом. Процитируем письмо его к Полине Виардо : И чтобы начать с чего-то необычайного и неожиданного, скажу вам, что я нашел здесь - догадайтесь что? - мою дочку, 8 лет, разительно на меня похожую2. Не могу описать вам ощущение, которое вызвал во мне ее вид - представьте себе, что я даже не припоминаю черт лица ее матери - говорю это нисколько не преувеличивая,-- откуда же такое сходство, в котором должна была бы запечатлеться взаимная любовь? Глядя на это бедное маленькое создание (я попросил слугу моей матери привести ее на бульвар, где встретился с ней как бы невзначай), я почувствовал свои обязанности по отношению к ней - и я их выполню - она никогда не узнает нищеты - я устрою ее жизнь, как можно лучше. Если б у меня была - не скажу малейшая привязанность к ее матери, если б я хоть немного знал ее (она еще жива, но я но мог решиться ее навестить), то думаю, что почувствовал бы нечто совершенно иное к этому бедному ребенку, который в полной растерянности стоял передо мной. Она, вероятно, догадывалась о том, кем я ей прихожусь. Вы можете себе представить, какое тягостное впечатление произвела на меня эта встреча, всё то, что я передумал, всё, что пришло мне в голову... О! боже мой, теперь я чувствую, как я обожал бы ребенка, чье лицо напоминало бы мне черты любимой мной матери... Это сходство... Отчего это сходство? Какая насмешка! Глядя на нее, я словно видел себя в ее возрасте - в ее чертах я узнал мое собственное лицо в детстве, насколько можно знать свое лицо - и, однако, как же это возможно? Во всем этом есть что-то невольно пугающее меня. Право, это нечто вроде преступления... и так оно и есть. При рождении (в мае 42)3 ей дали русское имя Палагея (Пелагея), которое обычно переводится, как Полина. Она, кажется, очень смышленая. Моя мать некоторое время держала ее при себе и отослала незадолго до моего приезда. Я этим был доволен, потому что ее положение в доме моей матери было ужасно ложным. Скажите, что вы обо всем этом думаете и что я должен сделать - я собираюсь отдать ее в монастырь, где она останется до 12 лет - там и начнут ос воспитание, Мне хотелось бы, чтоб вы дали мне совет - я буду так счастлив ему последовать. Вы моя Полярная звезда, вы знаете, что по ней ориентируются моряки: она постоянно находится на одном и том же месте и никого не вводит в заблуждение. Дайте мне совет - все, что исходит от вас, исполнено такой доброты и такой искренности. Следует ли мне взять ее с собой в Петербург? Ее мать, в сущности, не падшая женщина - это портниха, которая зарабатывает на жизнь работой. Но у нее есть любовники, и бог знает какие! Я ни в коем случае не хочу оставлять ее у матери, которая только и мечтает как бы от нее отделаться. Ответьте мне поскорей, чтоб через полтора месяца, после возвращения из деревин, я знал, на чем мне окончательно остановиться4. Прошу вас, советуйте по-дружески прямо и смело. Если бы я мог, то отдал бы вам всю жизнь, чтоб вы месили ее, как тесто для тех pies {пирожных (англ.).}, которые вы делали в комнатке возле кухни, в Куртавнеле. Мне не надо произносить этого слова - иначе я начну всё с начала. Итак, не правда ли, я могу рассчитывать на добрый совет, которому слепо последую, говорю вам заранее, Я верю, что полюблю эту бедную девочку, хотя бы уже потому, что, как мне кажется, вы ею заинтересуетесь. Да благословит вас бог, вас, самое благородное, самое лучшее иа свете существо. До завтра. Будьте счастливы - все остальное пойдет хорошо. Знаете ли вы, что в мире нет ничего столь же хорошего, как вы? Я всегда это знал, а теперь знаю лучше, чем когда-либо - до завтра. Вот так вот. Особенно интересно было прочитать, что он "не много знал" мать своей дочки, не помнил ее лица. И совсем уж в качетсве благодеяния - отправить ребенка сразу в монастырь, чтобы, очевидно,грехи папаши замаливала... И это особенно неловко узнавать, когда ранее ты был уверен, что в рассказах и повестях Тургенев - заступник женщин, сторонник эмансипации, равноправия... Двуличие какое-то. Оно же и в письмах к своим Виардо. Те впрямую пишут, что Россия - противная. То и дело подбивают на то, чтобы он переселился к ним, во Францию, купив неподалеку от них домик (что он и сделал в конце концов). И тот им так же малоприятно отвечает. В таком же духе, что, мол, как на каторге он тут. На карантине. Даже вот погоду как обсуждают они - красота! Тургенев пишет Виардо из Спасского 12 июня 1865 года : "Завывает ветер, проливной дождь с градом хлещет по стеклам, небо заволокло мрачной, грязно-серой пеленой, деревья раскачиваются из стороны в сторону, как одержимые, термометр показывает 4 градуса выше нуля (в полдень!), в комнатах холодно и сыро, встревоженные порывом ветра вороны каркают жалобно и уныло. Фет, который только что уехал, едва влез в экипаж, закутался в пушистую зимнюю шубу; даже увозивших его лошадей бил озноб, и шерсть их стояла дыбом; встречные крестьяне укутаны в овчинные тулупы, их огромные меховые шапки надвинуты на самую бороду, которую ветер крутит, как петушиные хвосты, мухи - да что я говорю! две полузамерзшие мухи, единственные в этом году, только что прилипли к рукам, противный запах, отдающий затхлостью и старыми грибами, проникает до мозга костей; ноги ломит, в животе урчит - вот точное изображение моего нынешнего пребывания в "cara patria" {дорогой отчизне (итал.).}. Можете себе вообразить, до какой степени все это заставляет меня думать о моем милом и очаровательном Баден-Бадене? Решительно я рассматриваю себя здесь пребывающим в карантине (он и длится около шести недель) и немного утешаюсь при мысли, что половина срока уже миновала. Терпение! Терпение!" Виардо отвечает из Бадена : "Ваше описание зимы, которая стоит у вас, очень понравилось. Хотелось бы мне дать вам подобное описание удушливой жары, которой в настоящее время наслаждаемся мы, но у тебя его не будет, Никола. B доме закупорено все – и ставни и окна. Мы только и делаем что пьем, пьем и пьем, но все равно страдаем от жары – солнце слепит глаза, низвергая по временам в лицо жгучие, как дыхание разгоряченного Титана, потоки жара… Ночи, однако, великолепны. Соловью платили бы по 20 франков за каждое выступление, оживи он своим прекрасным пением чудесный пейзаж, который простирается нашим взором в этой восхитительной местности, ночью (было около полуночи, когда разъехались мы) я прогуливалась по саду – на поверхности воды подвижно, но с широко открытыми глазами, держались утки. Moe приближение напугало их. Большая лягушка прыгнула в воду. Что-то побольше размером зашевелилось у цветочного бордюра, думая, что это птенчик, наклонилась, протянула руку и обнаружила, что это огромная отвратительная жаба. Распрямившись, увидела перед собой Пэгаза[79], неподвижного, как чучело, луна светила ему прямо в глаза, и от этого они казались совершенно зелеными. Мы долго молчаливо смотрели друг на друга…" А сами письма - скука смертная. Все о загранице, каких-то театрах, о актерах и персонажах. И все они то скучают друг о друге, то признаются в любви, то обсуждают французскую политику. Знаете, а может быть и прав был Достоевский, этот скукоженный, сутулый чахоточник, упрекавший Тургенева в раболепии перед Западом? Но с другой стороны, он ведь и не виноват! Кто же его под арест посадил за "Записки охотника"? Кто его поливал помоями после "Отцов и детей"? Человек такого мнительного характера и вынужден был опасаться строящей ему каверзы Родины. Но мы ему все простим, все. Особенно за его любовь к русскому языку. Спасибо ему за его книги.