Золотой сентябрь

Учителя говорили о нем всегда одно и то же. Способный. Начитанный. Грамотный. В ответах выходит за рамки учебника. Ведет себл учтиво, вежливо. А затем непременно добавляли: но... Ох уж эта злополучная оговорка! Я лучше других знал, что стояло за этим «но». Да, он был очень непрост, этот Костин из 7«A». Много доставлял он мне радостных, но еще больше горестных минут. Интересно было наблюдать за ним во время урока. Вадим прекрасно чувствовал степень сложности вопроса. Если вопрос был так себе, пустяковый, он и бровью не поведет. Не взметнет нетерпеливо руку, как другие, радуясь несложности вопроса и возможности отличиться, не станет «тянуть» ее к самому потолку, как его товарищи. Он хорошо знал себе цену. Думаю, слишком хорошо знал. Спокойно, не моргнув глазом, пережидал он, пока другие раздирали на куски легкую добычу, как более сильный, снисходя к человеческой слабости. Вадим ждал вопроса, достойного своих знаний, ждал своего часа и, как правило, дожидался, потому что вслед за легкими следовали более сложные задания. Лес рук постепенно редел, уступая, как говорят, место безлесному пространству. Надо отдать ему должное - отвечал Вадим всегда дельно, толково, умел преподнести свой ответ так, что становилось ясно: он выше всех в классе на целую голову. Тут уж никуда не денешься, факты - упрямая вещь. Не зря его в классе величали интеллектуалом. Оп не обижался - принимал это звание чуточку снисходительно, заставляя его работать на себя. С Вадимом интересно было поговорить: он знал много такого, о чем, пожалуй, и старшеклассники не ведали. Да и неудивительно - часами просиживал он за письменным столом, заваленным книгами, журпалами, газетами. Не просто читал - исследовал, размышлял, делая выписки. Казалось бы, что еще можно требовать от ученика? Да, все было бы прекрасно, если бы не то злополучное «но», за которым стояли себялюбие и эгоизм. Это меня, признаться, сильно беспокоило. Мало того, что Вадим свысока смотрел на своих товарищей, он к своим неудачам относил чужой успех. Костин хотел, чтобы самые лучшие ответы были его, самые высокие оценки - у него, и не дай бог, если кто-то за худший ответ получит такую же оценку, как он. Кажется, он даже радовался, если другие получали двойки: это еще больше подчеркивало его превосходство. Словом, честолюбив был не в меру. При всем том он не был, как говорят, одиозной фигурой в классе, не вызывал у товарищей явного неуважения. Он как бы являлся человеком вне критики. Видимо, его успехи в учебе были настолько впечатляющими, что никто не допускал мысли обижаться на него за его высокомерие. К тому же, как и всякая незаурядная личность, был он неоднозначным сложным человеком. Вадим, например, не был жадным и охотно давал списывать другим. Тот, кто был ленив или не успевал дома выполиить задание, приходил с утра пораньше и «срисовывал» у Костина задачи и упражнения. Он никогда не отказывал в этом одолжении, но и никогда ничего не объяснял. Секрет его «щедрости» был очень прост: учитель всегда без особого труда определял, что задание самостоятельно выполнил один он, остальные добросовестно переписали. Я старался как-то бороться с его эгоизмом, но, признаться, не очень преуспел в этом деле. Может быть, оттого, что плохо представлял, как следует это делать, а может, и потому, что Вадим был сложней, чем я предполагал. Костин разгадывал мои замыслы раньше, чем я собирался что-то предпринять. Я еще только подумаю, а он уже все знает. Смотрит на меня, улыбается. «Не старайтесь убедить меня в том, что остальные ничуть не хуже меня. Я сам знаю себе цену, ну а кто желает со мной потягаться, пусть докажет это на уроке. И вообще, кто сказал, что все люди должны быть одинаковыми? Ведь были же Пушкин и Чайковский, Лобачевский и Репин, жили и Акакий Акакиевич, и Пульхерия Ивановна...» - говорил его взгляд.