Из записных книжек

«Поучительный случай» <…> Белого лебедя звали Борька. Следуя непреклонным нравственным законом лебединой породы, он был горд, величественен и снисходительно-внимателен к своей белой супруге. Когда отдыхающие бросали кусочки сахара, он находил их и чаще не ел, а ждал, когда подплывёт его пара. Всё это каждый день видела Зинка и старалась изо всех своих женских сил обратить на себя внимание Борьки. Отдыхающим было интересно наблюдать, как с каждым днём Зинка становилась смелее и агрессивней. Весь свой утренний туалет, как бы с заимствованными у Майи Плисецкой движениями, она проделывала специально возле Борьки, что приводило его молчаливую супругу в состояние грусти и уныния. Теперь уже Борька не возражал, когда корм у него перехватывала очаровательная Зинка. В группе наблюдавших были зоркие люди, находившие в сложившихся лебединых взаимоотношениях кое-какие параллели с жизнью курортников. Всё это притягивало заинтересованных острословов, и злорадные мужички всячески подзадоривали Борьку, радуясь изяществу Зинки и подкидывая ей добавочный корм. Кончилось всё очень плачевно. Вот что рассказал свидетель этой трагедии - садовник парка. Однажды ночью разбудил его шум и крик лебедей. Когда он прибежал к воде, то увидел страшную сцену – Зинка насмерть дралась с женой Борьки, а Борька растерянно махал крыльями и иногда стукал жену клювом. Садовник кричал на них, бросал палки, лодки под рукой не было, и он не смог спасти жертву – супруга погибла. Зинка тут же справила свадьбу. Но наутро, когда хмель любви прошёл, Борька почувствовал низость своего поступка, природа лебедя взяла своё, Зинка его уже не интересовала. Он вылез из пруда и пошёл топиться к морю. Матросы хотели спасти Борьку, вытаскивали его из воды, но он с диким криком снова кидался в воду и в конце концов погиб. <…> «Из записных книжек... » (сборник) Николай Жуков – народный художник СССР. М., 1976. Стр.135-136. Набирала от руки, в интернете нет.

«Смирновская водка» <…> Расхаживали видные такие; там и артисты, музыканты, архитекторы, вроде как бы в отставке, много разного народа прогуливалось. Смирнов и пригласил этих господ, душ пятнадцать, к себе, в заведение, а там у него уже стол был накрыт с водкой да с закусками. Усадил он их и говорит: «Вот, милые, к чему я вас побеспокоил! Дело к вам имею…» И каждого начал спрашивать, в каком районе проживает. Ну, оказалось, один с Марьиной рощи, другой с Замоскворечья, третий с Рогожской заставы, с Балашихи, в общем – известно: в разных местах люди жили. Достаёт Смирнов бумажник, раздаёт каждому по трёшке и говорит: «С нынешнего дня вы у меня и есть , и пить будете, сколько влезет, только службу несите исправно. Расходитесь-ка по своим районам, заказывайте соляночку и требуйте всюду смирновскую водку. Ну, понятно, на вас спервоначалу всюду глаза пялить будут, всякое другое предлагать, уговаривать, а вы выражайте недовольство, да громко так, чтобы все вокруг внимание обратили. Половой, как известно, за хозяином побежит, вот, мол, так-то и так, гость, дескать, какую-то смирновскую требует. Хозяин выйдет, а вы его срамить начинайте, чтоб все слыхали… да как же, дескать, ваше уважаемое заведение такой водки не имеет? Да это же самое что ни на есть особое! И ни на что не соглашайтесь, уходите в другой трактир, а там также всю историю сызнова разыграйте. Ну, а вечерком возвращайтесь все к моему столу»… В тот же вечер к Смирнову телефонные звонки посыпались – 10-15, 20 ящиков туда-сюда требуют, по всей Москве водка сразу хлынула. Через месяц смотрим: две трубы у Смирнова торчат, а он не унимается, опять приглашает своих, уж таперича как бы агентов, и говорит: «Ну, почтенные – одно дело мы сделали, другое продвигать будем. Езжайте по всем железным дорогам России, вылезайте на станциях и всюду требуйте нашей водки». Прошло ещё немного время - смотрим, у Смирнова уже три трубы высятся: по всей России водка славу заимела, а дале и на весь мир охоча была. Уж и хороша, даже дюжа хороша», - подмигнул старик. <…> «Из записных книжек... » (сборник) Николай Жуков – народный художник СССР. М., 1976. Стр.131-134. Набирала от руки, в интернете нет.

«Бенефис» Актёр закончил творческую жизнь в театре, его трогательно проводили на пенсию, и он начал обычную жизнь вблизи реки, в тихом городе. Жизнь на сцене, полная волнений, творческих подъёмов, успехов и срывов, отходила всё дальше и дальше, и уже через несколько лет казалась далёким прошлым. И вдруг как-то днём приходит нарочный с письмом из театра. Пишет знакомый ему режиссёр, ласково обращаясь: «Пашенька! Ты знаешь, что наш театр возобновил постановку Островского, твою любимую пьесу, шла она у нас в прошлый сезон, а сейчас актёр, играющий Любима Торцова, заболел. И замены – нет. Так всем театром бьём тебе челом и надеемся. Все помним, какие аплодисменты ты срывал, когда играл Любима Торцова, выручи, Пашенька, тряхни стариной, будь рыцарем! Ждём к шести?!» Прочитал Павел Иванович письмо и даже жарко стало. Значит, он ещё нужен, его помнят, просят всем театром, значит, есть ещё порох в пороховнице! Чёрт возьми! А что значит похвалить актёра? Вызвать к жизни все его душевные силы. И Павел Иванович в волнении написал короткую в ответ записочку: «Спасибо за доверие! Приду! Реквизит принесу! Подготовьте гримёра!» Собираясь в театр, Павел Иванович подошёл к своему сундучку, где лежал реквизит – сюртук, брюки и прочее, открыл его, и какое-то облако пыли застелило глаза, по комнате запорхала моль. «Завелась моль…» - удивлённо и тихо произнёс Павел Иванович. Он вынес вещи на террасу и старательно вытряс их, печально отметив, что надо ещё как следует их почистить и отутюжить. И зачем только он сразу ответил согласием? «Зря, легкомысленно, по-мальчишески! – подумал Павел Иванович. – Моль – видимая, а невидимая сидит во мне самом, и каждый день проедает новые дырки. Какая глупая самонадеянность!» Но эта критика уже только портила настроение, нарочного не вернёшь, время идёт и надо торопиться. Тревога росла… От волнения разболелась голова, и Павел Иванович ушёл из дома усталый, разбитый, как будто его тащили насильно. Придя в театр, он сразу понял дипломатию режиссёра. За шесть лет коллектив изменился, от его старых друзей почти никого не осталось, кругом незнакомые лица. Режиссёр расцеловал его, хлопая по плечу: «Давай, давай, Паша! Я в тебя верил, знал: старик не подведёт! Вот шуму завтра в городе будет!» Павел Иванович сел у зеркала в гримёрной, как садился тысячи раз в своей жизни. Но сейчас это оказалось настолько неожиданным, что он вздрогнул. За все шесть лет пребывания на пенсии он аккуратно через день брился у зеркала, но не обращал на себя внимания, В театре он привык совсем к другому портрету актёра. Сейчас из зеркала смотрел как будто незнакомый человек, и это ощущение всё усиливалось, он всё больше сожалел о случившемся. Уже дали первый звонок, затем второй. Режиссёр за кулисами знакомил Павла Ивановича с актёрами, среди них мало кто его знал, и это приводило его в отчаяние. Но вот и третий звонок – его выход на сцену. Качнувшись, он сделал несколько шагов. Всё, что он говорил в первые минуты, было фальшивым, не своим. Напряжённость росла. Всё внутри будто окаменело. Но случился казус. В сильном свете рампы вспорхнула, видимо, последняя, спрятавшаяся в складках подкладки моль. Она полетела в зал, кто-то, сидевший в первом ряду, хлопнул её. Это стало сигналом, зал зааплодировал. «Значит, помнят! Узнали!» - мгновенно пронеслось в мозгу Павла Ивановича. Этот случайный хлопок, как катапульта, взорвал всю скованность: взыграла кровь, память воскресла, пришло волнение, настоящий актёрский подъём, и Павел Иванович почувствовал себя сильным, счастливым. И на этой ноте провёл весь спектакль. Из театра его провожала большая группа уже новых друзей. В эту ночь он, конечно, не спал. Торжествовало сознание, дух искусства. Утро снова было хорошим. Тот же нарочный поздравил его, передав письмо от режиссёра, и вручил торт, присланный в подарок от коллектива театра в знак высокой благодарности за вчерашний творческий подвиг. Это был незабываемый бенефис в жизни актёра.

«Из записных книжек... » (сборник) Николай Жуков – народный художник СССР. М., 1976. Стр.128-131. Набирала от руки, в интернете нет.