Югов — забавный персонаж своего времени. С одной стороны он оголтелый поборник народности, с другой — ярый противник унификации и нормализации. Это и составляет предмет «Судеб родного слова», сборника полемических статей, выходивших в литературных газетах и журналах середины XX века. Его позиция проста и понятна: русский язык — закономерный результат многовекового созидания народного духа, и не может твориться кабинетными учёными, сами едва понимающими, что значит «литературный язык» («Н о р м а т и в н а я лексикография — п е р е ж и т о к»). Достаточно умело он отстаивает свою точку зрения, что всё наработанное нашими предками составляет богатство и мощь родной речи, которая режется школьными грамматиками и академическими словарями. И да, он не даёт ни единого шанса стилистике и культуре речи, видя в них только вред и порчу. Почти всё, что ушло в прошлое, забыто зря; лишь мастера художественного слова, наши литературные классики (а также продолжающие народные традиции советские авторы) — истинные певцы русского языка. Короче говоря, нас спасёт «вокнижение» просторечия. Так будем верны заветам Пушкина!
В одной статье развивается правильная, насколько это возможно, мысль. Художественное слово по Югову обладает единством свойств, названных им точностью (например, не родовое, а видовое понятие или синоним подобозначное слово), мыслеёмкостью (переносом языкового опыта на смежные явления) и вещественностью (изобразительной силой). Иначе, для творческого использования лексических средств родного языка надо подобрать такое слово, которое вызовет тождественный внутренний отклик. А для научения этому необходимо обращаться к «языку труда», образцам (он использует «образчик») народного словотворчества, не только фольклорному наследию как самоценным результатам наблюдений за жизнью, но и его отражению в каждодневном труде, ремесле, профессии.
И здесь я его понимаю. Пиша (Югов отстаивает эту форму) самостоятельно и любя это дело, как-то дошёл до мысли о выразительности и понятности сам, без учебников. Давно стараюсь лишний раз не использовать ненужные и неуместные словеса, перепроверяю устоявшиеся речения, избавляюсь от ходульной иностранщины в меру сил. И стремлюсь к художественности слова, несмотря на то, что это многотрудная забота. Не все обладают такими талантами. Не все видят разницу между действительно народным языком и его ограниченным просторечием. Иной раз кажется, что современные люди потеряли нить между мыслью и её выражением. А всё же вне установленных норм существует такое разнообразие, что нет-нет и поразишься находчивости носителей вышеупомянутого духа. Пусть только Югов не хватается за голову из-за одного примера. Иду сегодня мимо коммунальных работ. До меня доносится отголосок проблемы: «Отрезать?..» — «Чем?.. Х..., что ли?»
Но вернёмся к «речестрою» (единственное авторское слово, которое меня корёжило) книги. Сам удовлетворительно разбирающийся в интересующих его вопросах, Югов создаёт положительный образ для неискушённых читателей. Однако... Не берусь ставить диагноз, но его тексты имеют тенденцию к определённому психотипу. Моё индивидуальное восприятие стабильно высвечивает в памяти слово «упоротость» (кстати, чем не положительный пример словотворчества?) Если объяснение взглядов на народную природу литературного языка я даже могу поддержать, то его историко-лингвистические изыскания, даже с учётом устарелости, сразу срывают покровы: перед нами хоть и неглупый, но — фрик. (Уверен, что он бы меня испепелил за это слово даже не обинуясь. А за насмешку и на вилы бы посадил.) Его околонаучные суждения очень поверхностны и истово поддерживаются находимыми в трудах славистов угодных ему цитат. С удивлением, например, узнал, что якобы у словаря Даля есть научная основа.
Особенно его идефикс заметен в переиздании этой книги в 1972 году под названием «Думы о русском слове», где перепечатано большинство статей, с некоторыми дополнениями, и даже в более логичном порядке, и добавлены статьи о древнерусском происхождении... Ахилесса и санскритская этимология ойконима... «Москва». А что? Плюрализм мнений! И тираж этих благоглупостей — сотни тысяч экземпляров. Воистину памятник нерукотворный безрассудной смелости.
7 понравилось
