Ваша оценкаНастоящее издание знакомит читателей с произведениями четырех современных польских прозаиков: «Пробуждением» Збигнева Ненацкого, «Полднем» Мацея Патковского, «Пассажиркой» Зофьи Посмыш и «Погоней за Адамом» Ежи Стефана Ставинского.
Жанры
Рейтинг LiveLib
4,0
1 оценка
- 50%
- 4100%
- 30%
- 20%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 1Хотят прочитать 7
Рецензии
ShiDa9 декабря 2020 г.«…Ведь человек живет всего однажды, и путь земной ему не повторить».
«…Героизм – удел немногих. Естественное состояние человека не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев, это эпохи варварства и одичания… Человек должен иметь одну элементарную возможность: быть добрым, не ломая при этом позвоночника».Читать далееОднажды одного умного человека спросили: что нужно делать, чтобы трагедия Освенцима никогда не повторилась? Ответ был чрезвычайно прост: всего лишь не доводить людей до такого состояния.
Некоторые говорят, что насилие естественно, что мы, человеки, изначально злобные существа и только и ждем возможности уничтожить окружающих. Отчасти это так. Но отчасти. Мне все же кажется, что насилие такого масштаба как раз неестественно, оно противоречит логике развития человеческой личности. При хорошей жизни, благополучном воспитании и заботе о психологическом здоровье человека не тянет повторять Холокост и вообще как-то мучить окружающих. Агрессия на показ, бессмысленная жестокость – это симптомы болезни, а никак не норма. Это нельзя запускать.История Германии 20 века – отличный пример того, что случается, если не лечить больных. Жесточайшая Первая мировая сняла табу с убийства, миллионы людей научились убивать во имя политических амбиций, а потом остались наедине с «замечательными» неврозами и ПТСР. Вторая мировая была неизбежна не только по политическим причинам. За нее отвечали те, кого слишком усердно учили убивать на первой войне, а потом не смогли приспособить к мирной жизни; как отлично написал Ремарк о своем (и фашистском) поколении: «Мы больше не верим в человечество, мы верим в войну». Так пистолет, увы, стал лучшим переводчиком.
Зофья Посмыш, польская писательница, в своей «Пассажирке» изучает «немецкий синдром». Невероятно, что она сумела столь тонко, с необычной чуткостью, разобраться в душах своих бывших врагов. Сама Посмыш, участница Сопротивления, оказалась в концлагере по доносу, провела за колючей проволокой целых три года. Чудом ей удалось выжить в Освенциме (он же Аушвиц-Биркенау). И оттого так удивляет ее «Пассажирка» – повесть о девушке из СС; удивляет тон этой повести – отчасти… понимающий?..
«Я пошла туда, чтобы стоять на страже безопасности страны… Мне сказали… что я буду следить за ее врагами… Я считала своим долгом пойти туда, где труднее всего. К словам об «оздоровлении» я отнеслась всерьез».Лиза уплывает в Бразилию с любимым мужем Вальтером – он получил там назначение. На океанском лайнере она сталкивается с женщиной, в которой, как ей кажется, узнает Марту – заключенную из Освенцима. Лиза в шоке. В ней говорят страх и отчаяние, непонимание и странное раскаяние. Совесть. Любимый муж – как бы… антифашист, который во времена Гитлера всячески бегал от нацистских мероприятий (хотя он себя не считает антифашистом, потому что не участвовал активно в Сопротивлении). О прошлом Лизы он не знает. Сказать ему – поставить под угрозу их совместную жизнь. Но Лиза уже не может молчать. Ей нужно, чтобы ее поняли. Чтобы ее простили. Она не боится людского суда. Но ей страшно, что подумает о ней ее прекрасный муж-антифашист (вот, кого реально жалко в этой истории). И она рассказывает о том, как служила в Освенциме и встретила там Марту.
Лагерная история Лизы вызывает двойственные чувства. Не разобравшись, хочется рявкнуть: «Какая же ты тварь!» Но затем ставишь себя на ее место – и становится очень… не по себе.Лиза жила с закрытыми глазами. Все принимала, как говорили. Сказали: «Вот это хорошо, а это – плохо» – и она верила. Воспитание такое. Пропущенная через нацистские кружки для молодежи, она захотела служить стране и пошла в СС, понятия не имея, что это такое и зачем нужно. О лагерях толком ничего не знала. Максимум видела постановочные фото – с сытыми узниками, горячим супом на столе, уютными бараками. Она была уверена в… человечности режима. А, приехав в Освенцим, ужаснулась. Увы, все оказалось не так благополучно, как ей показывали на фото. Не случайно она называет лагерь «болотом». А давать заднюю уже поздно. Нацистский режим, оказывается, не только в узниках видит рабочую скотину. Чтобы быть «правильной», Лиза должна работать и молчать.
«Мои сведения о концлагерях, теория о необходимости существования исправительных учреждений для врагов национал-социализма, с которой, приехав сюда, я была полностью согласна, пришла в столкновение с тем, что я увидела здесь… Ведь если ты признаешь, что истребление миллионов жизней ради того, чтобы очистить место грядущим поколениям, историческая необходимость, то как ты можешь восставать против убийства отдельного человека?»Марта, заключенная, становится ее «любимицей» – и пленником. Лиза всячески ее спасает и защищает. Но не ради Марты. Не видя выхода из создавшегося положения, Лиза пытается так спасти свою личность от окончательного распада. Жестокость других охранников, уже привыкших к лагерным правилам, ужасает ее. Лиза не хочет быть похожей на них. Как она с облегчением говорит: «Ни разу я не ударила заключенного!» Лиза хочет быть хорошей. Хочет, чтобы ее любили и уважали. Затем и нужны все эти благодеяния: Лиза больше всего на свете хочет, чтобы Марта назвала ее «хорошей». Чтобы Марта сказала: «Да, ты не такая, как они! Ты лучше, ты столько раз мне помогала! И не только мне! Ты не такая, ты хороший человек!»
И несчастье Лизы в том, что от Марты она не дождется благодарности. Потому что для заключенного не может быть «хорошего эсэсовца». Все ужасны. И как бы Лиза ни старалась, спастись у нее не получится. В их «сражении» победителя нет и быть не может. Марта права, отказывая «хорошей Лизе» в понимании и благодарности. Но понять можно и Лизу: она слишком поздно осознала ошибку и не сумела ее исправить. Человеческий суд ей не нужен – она сама наказала себя.
В этой истории все искалечены и должны пройти лечение. А Зофье Посмыш можно лишь сказать спасибо. Веришь всем без исключения. И прочитать «Пассажирку» стоит каждому, ибо это действительно уникальная работа.
«И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…»104985
Tin-tinka28 мая 2021 г.Попустительство и преступность целей
…ты понятия не имеешь, как трудно было оставаться доброй в том аду!Читать далееТак же, как и одного из второстепенных героев данной книги, меня интересует вопрос, как получилось, что один из самых развитых, прогрессивных, культурных народов Европы не только свою страну превратил в один «большой концлагерь», но и массово уничтожал иные народности, находя оправдание, а то и удовольствие в своем превосходстве. Причем ведь дело не в немцах, японцах, итальянцах или людях других национальностей, а в человеческой природе в целом, ведь любая страна могла оказаться на месте фашистского государства, сложись обстоятельства чуть иначе.
Автор данной книги весьма подробно описывает психологические портреты немцев, ситуацию в ФРГ спустя 10-15 лет после войны, отношение к своему прошлому, отрицание преступлений или просто попытки забыть нелицеприятные моменты. На примере главных героев писательница показывает самооправдание и самоуспокоение тех, кто не участвовал в преступлениях явно, но «пользовался благами» фашистского режима, а также показывает внутренний мир женщины, которая была замешена в преступлениях и участвовала в бесчеловечной деятельности надзирателей концлагеря.
Интересно читать историю от первого лица, следя, как постепенно за вполне нейтральными словами вырисовывается ужасная картина происходящего в Освенциме и тут речь идет уже не просто о попустительстве, но именно о преступлениях.
Единственный минус данной повести для меня в том, что автор все же не является немкой, она изначально свидетель обвинения, поэтому не удивительно, что оправдания в устах ее героини столь неубедительны. Писательница в этой книге в целом и не пытается обелить пособников фашистского режима, наоборот, она обвиняет и их, и общество, которое хочет скрыть преступления, притвориться, что ничего страшного не произошло. Интересно было бы прочесть настоящую исповедь жителя Германии, узнать, «можно ли сохранить душу в том аду», могли ли невинные люди действительно оказаться заложниками ситуации и против своей воли быть втянутыми в преступления.
… с присущим каждому немцу метафизическим убеждением (его сформулировал Гегель), что любая действительность, какой бы она ни была, разумна и необходима.
…я могу согласиться с формулировкой о симбиозе, о том, что в душе каждого немца уживаются попустительство преступлению и жажда возрождения национального духа.
«Человеку, который не был в концлагере, не понять лагерной жизни, морали узников и их психологии». Я пользуюсь этой фразой, чтобы обосновать свой тезис о том, что невозможно делать выводы со стороны. Вся Германия, мистер Бредли, с ее восемьюдесятью миллионами населения и территорией в пятьсот пятьдесят пять тысяч квадратных километров была сплошным кконцлагерем
Конечно, известная часть немцев пользовалась и имуществом. Но многие пользовались победами Германии, упивались ее торжеством, как хлебом насущным, питались надеждой на мировое господство…
Именно потому, что маленький человечек, мечтавший попасть на Урал и приобщить к цивилизации тамошних «дикарей», простил сам себя, — именно поэтому были прощены те, кто сначала вселил в него эту мечту, а потом заставил осуществлять ее. Скажите, много ли было немцев, ожидавших с надеждой не победы, а поражения?
Но ответьте мне: сколько человек могло понимать преступность целей Германской империи? Чтобы это понимать, понимать полностью, с самого начала, нужно было быть Томасом Манном.
Скажу то, чего не сказал вашим товарищам по денацификации. Я пошел добровольцем в вермахт, чтобы не пойти в СС. Слишком сильным был нажим со стороны дяди и матери, которую он просто шантажировал. Я тогда понял две вещи: что не смогу быть героем, то есть никогда не сумею открыто противостоять нажиму, но что вместе с тем мне не хочется, ужасно не хочется быть подлецом. И в этом я отнюдь не был оригинален. Позвольте вам сказать, мистер Бредли, что никто не жаждет быть подлецом, разве только тот, кто им родился.
«Вопреки всему, что я здесь наболтал, пытаясь убедить американца, в Западной Германии мне нельзя было в этом сознаться, нельзя было сказать: «Я не хотел сражаться за Гитлера и поэтому дезертировал», — нельзя под угрозой анафемы».
я принадлежу к той части народа, которую вы в своем строгом распределении по категориям не заметили вообще: к спокойному, хозяйственному, трудолюбивому, по-мещански умеренному большинству немецкого народа.
Третьем году. Я не знала… нет, вернее, знала, почему делаю это. Не знала только, во что это выльется… Я пошла туда, чтобы стоять на страже безопасности страны… Мне сказали… что я буду следить за ее врагами. Обергруппенфюрер Поль говорил: «Освенцим — болото, позор немецких концлагерей. Только лучшие из эсэсовцев могут оздоровить это болото». Я считала своим долгом пойти туда, где труднее всего. К словам об «оздоровлении» я отнеслась всерьез. В марте сорок третьего года я уже была в «аду Европы».
Но как! В этом взгляде было все. Насмешка, презрение… Только не то, чего такой жест заслуживал. Их благодарность нам не удавалось завоевать… ничем…
Мне это было противно, я не была садисткой. Мои руки чисты, я никогда не ударила заключенного. И не моя вина, что другие это делали и что наказание, по существу справедливое, превращалось в оргию бессмысленной жестокости. Разве я могу отвечать за то…
Марта принадлежала к нации, которая согласно планам фюрера со временем должна была исчезнуть с лица земли. Только немногие смогут остаться, те, кто сумеет раствориться в немецком организме.
Используй капо, ну и ту, твою любимицу: помни, мы не справимся без помощи самих заключенных.
Ты говоришь «человеческое» и подразумеваешь «присущее человеку». Не возражаю против такого понимания. Хочу только напомнить порядка ради, что в этическом словаре, которому меня учили с ранних лет, это слово было синонимом бессилия и неполноценности. Нас учили переступать тесные границы того, что человечно.
Если в сорок пятом году, слыша обвинения в свой адрес, немцы, как правило, молчали, то уже через три года они начали добавлять «но», стремясь переложить вину на Гитлера и его подручных. Все оказались виновными: союзные державы, Версальский договор, все, только не сами немцы. Я внимательно следил за послевоенными публикациями такого рода — теперь они встречаются очень редко, — и что же я обнаружил? Что даже лучшие, говоря о «виновности немцев», не могут удержаться от этого самого «но».
Но кто помог нам стать сильными? Мы снова стали опасны, ибо убедились, что мир никак не может обойтись без нас, что наши так называемые преступления не столь уж преступны, коль скоро на них махнули рукой, а так называемые военные преступники — вполне порядочные люди, если вчерашние миссионеры и рыцари антигитлеровского крестового похода призвали их на службу новому порядку. И после этого вы еще удивляетесь, что немец, которого вы спрашиваете об этих «преступлениях», отвечает: «Не знаю». Вы пришли сюда, разыскали меня, одиноко сидящего в темноте и тумане, чтобы потребовать у меня, именно у меня, ответа на вопрос: почему ваш сын должен гибнуть за немцев и их грязные дела? Да потому, мистер Бредли, что этого хотело ваше правительство, а если отождествлять правительство с народом, как вы это делаете с немцами,
На мой взгляд, мистер Бредли, человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм — удел немногих. Естественное состояние человека не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев, это эпохи варварства и одичания. Совершенно очевидно, что в задачи человечества отнюдь не входит производство героев. Человек должен иметь одну элементарную возможность: быть добрым, не ломая при этом позвоночника.
Приехала эта идиотская комиссия. Какие-то шведы, швейцарцы, привыкшие зарабатывать на нейтралитете и гуманизме. Боже, как они смотрели на немецкий персонал лагеря! Как на людоедов! Надзирательница Анна Лиза Франц едва сдерживала возмущение. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной.
Дней до моего отъезда она сказала мне: «Анни, завтра сселекция, ты должна принять в ней участие». Я почувствовала, что бледнею. Должно быть, она заметила это, потому что сухо добавила: «Справедливость требует, чтобы все мы несли одинаковую ответственность». Я поняла. Мы снова потерпели поражение на Востоке, и теперь важно было сделать всех в равной мере виновными. Отказаться от участия в селекции? Говорят, были такие. Они кончали жизнь самоубийством или сами превращались в узников концлагерей, как мой предшественник Эффингер. Я не была способна ни на первое, ни на второе. На роль героини я не годилась. А если Германия будет великой державой… «Кто сегодня осудит Рим за разрушение Карфагена? — любила повторять старшая. — Победителей не судят»
.65764
nad120428 января 2022 г.Читать далееВсё труднее мне читать такие книги. Всё ужасней и неприглядней то, что было.
Эта небольшая повесть написана женщиной, которая сама прошла через концлагерь. Для неё это не только воображение, разбуженное прочитанными документами и разглядыванием фотографий с места событий, для неё это отрезок её жизни. Уродливый, болезненный, но её.
Я не знаю, хотела ли она бы забыть это навсегда или, наоборот, всегда помнить, чтобы рассказать, но своей повестью Зофья Посиыш сделала гораздо больше: она попыталась понять.
Вдумайтесь: понять врага, понять людей, которые унижали, убивали, мучали, издевались...
Это очень трудно. Это невозможно. Но она пыталась.Сюжет очень прост. Муж Лизы получает назначение по службе и три недели супруги должны провести на шикарном лайнере, который плывет к новому месту жительства.
Вальтер — ярый антифашист, они давно уже вместе, но он не знает, что у его красавицы-жены в прошлом есть постыдная тайна.
Прошло ещё не так много времени после окончания войны. В обществе ещё много говорят о вине всего немецкого народа, ищут правду и порицают карателей.
И вот на палубе Лиза видит хорошо ожетую женщину, в которой она с ужасом узнает узницу Освенцима.Это повесть не о наказании. Скорее о муках совести, о страшном осознании зла, которое творилось твоими руками.
Только вот есть ли оно, осознание?
Очень тяжелая книга.48787
Цитаты
old_bat31 августа 2012 г.Человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм – удел немногих. Естественное состояние человека – не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев – это эпохи варварства и одичания.
10316
Kultmanyak16 октября 2020 г.Разве быть человеком — так уж мало в эпоху, когда другие состязались в том, чтобы им не быть?
8235
