
"... вот-вот замечено сами-знаете-где"
russischergeist
- 39 918 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Я приблизительно понимаю сымсл термина коллективная монография и чем он отличается от сборника, но, как мне кажется, термины эти не очень хорошо разграничены, и данная книга, несмотря на претензии ее составителей, все-таки скорее является сборником статей на одну, пусть и узкую тему - развитие советской школы и педагогики после войны.
Для меня эта тема терра инкогнита. То есть про двадцатые я более-менее начитан, эта тема часта всплывает в исследованиях самой разной направленности - политической, экономической, культурной, а вот послевоенная школа... Ну да, я сам учился в позднесоветской школе, но это не то же самое.
Сквозной темой сборника, получившей отражение в названии, явялется опровержение мифа о некоей эгалитарности, цельности, униформированности и единообразия советской школы: авторы указывают, что она на самом деле была крайне разнообразна в своих проявлениях, и уникальные организации и движения регулярно пробивались сквозь государственные идеологию и давление. В разных статьях описывается и формирование системы математических школ в контексте общего развития советского образования 1950-60-х годов (лучшая, наверное, статья в сборнике, большая, подробная, погруженная в контекст не только внутренней политики, но и международного положения), и коммунарское движение шестидесятых-восьмидесятых годов (на примере Коммуны юных фрунзенцев в Ленинграде), и неофициальные объединения и организация школьников в сороковые-шестидесятые годы и реакции на них со стороны государства.
Тем не менее, многие статьи описывают всю школу, а не отдельные явления. Авторы настаивают на том, что многие явления оттепели на самом деле зародились и оформились еще в послевоенные годы, даже не имея широких каналов для реализации, и в результате эссе охватывают развитие педагогики на протяжении многих десятилетий - от первых экспериментов через критику к принятию - например, работа Мария Гальмарини, посвященая тому, что послевоенная гуманизация подходов к обращению с трудными детьми была попыткой восстановления некоторых основ педологии и дефектологии, разгромленных в середине тридцатых.
К сожалению, одновременно в книге наличествуют не очень хорошо написанные эссе - каким-то не хватает убедительности, другие написаны бессвязно и фрагментарно, третьи кажутся упражнением в птичьем языке - в них без перевода используются странные фразы вроде "репрезентация социального алиби" и "инфра-характеристика советского образовательного проекта". В качестве примера выделю статью Мелинды Ковай и Эстер Нойманн - они вроде бы пытаются рассказать об элитном летнем лагере в Банке, созданном Эстер Левелеки, но рассказывают не сколько о нем, сколько о еврейской самоидентифицикации отдыхавших там детей венгерской культурной элиты.
В книге есть четыре статьи не о Советском Союзе - это Югославия (Бачевич), Венгрия, Швеция (Иоаким Ландаль) и ФРГ (Евгений Казаков) - и несмотря на понятное желание сделать некое сравнение советской школы с европейскими образцами, показать, что процессы везде происходили чем-то похожие (пусть и в разных масштабах), все эти работы выглядят инородным телом, заставляя сожалеть, что составители потратили место, которой могли бы отдать для углубления и расширения дискурса о советских реалиях. То есть и сравнения не получилось, и рассказ о советской школе оказался перебитым, в результате чего пропадает целостность и обобщенное восприятие темы. Сложно как-то проникнуться описанием участия школьников ФРГ в протестном движении шестидесятых годов, ежели ты про немецкую школу не знаешь ровным счетом ничего.
Несмотря на то, что школа вроде как родное, близкое и понятное нам всем, меня терзают смутные сомнения в том, что узкая тема сборника - развитие педагогики в послевоенный период - будет интересна широким читательским кругам. Я не жалею, что потратил время на эту книгу, но недостатки ее структуры и тот факт, что некоторые из статей либо плохо написаны, либо нечитаемы, мешает мне советовать ее другим.

Деятельность неофициальных групп советских школьников была вариантом альтернативной социализации, удовлетворявшим и желание осознанного и независимого общественного действия, и игровые интенции юношей и девушек. Однако официальная советская социальность не просто не давала возможности развиться подобным начинаниям, но пресекала их на корню.
Таким образом, советские граждане еще в школьном возрасте сталкивались с проявлениями государственной политики, которую Алексей Левинсон определил как социоцид, – «непрекращавшиеся поиски и вытравливание любых ростков спонтанной социальности на уровне выше первичного» (семьи или круга близких друзей). Эти репрессии, по мнению социолога, и стали самой значительной коллективной травмой в истории советского общества и привели к «зиянию на месте гражданского общества… Глубокий страх оказаться членом “организации” и тем самым – врагом государства, превратившийся в род социальной привычки, удерживает рядового россиянина от идеи объединяться с кем-то другим, кроме членов своей первичной группы».

Главную проблему государства в деле образования с мягкой иронией выразил Б. Окуджава: «С умным хлопотно, с дураком плохо. / Надо б что-то среднее. Да где ж его взять?»

В Москве директор школы № 2 Владимир Федорович Овчинников в том же 1959 году обратился к директору находившегося недалеко от школы Института точной механики и вычислительной техники Сергею Алексеевичу Лебедеву (1902 – 1974) – одному из основателей советской компьютерной промышленности – с предложением о том, чтобы институт предоставил школьникам возможность проходить производственную практику. Учитель литературы школы № 2 Исаак Семенович Збарский впоследствии вспоминал:
"…[Лебедев] выслушал Владимира Федоровича и сказал: «А что, я вас возьму, мне нужно паять платы. Ну, вы напортите какую-то часть, но вы же у меня будете не в плане и, глядишь, для меня что-то сделаете. Я вам устрою цех с музыкой и цветами». И устроил на 2-м этаже школы.
Владимир Федорович первый в Москве дал объявление о наборе по специальности «радиомонтажник». Это, знаете ли, среди всех швей и автослесарей – звучало. И к нам хлынул поток учащихся. Поток сильных учащихся.
А потом, через год, Лебедев сказал: «Знаете, мне еще и программисты нужны. Давайте откроем еще классы по физике и математике».
И пошел второй поток. А когда второй поток пошел, то оказалось, что старые учителя, часть из них, с этими учениками работать не могут. И начался второй отбор, – отбор учителей. Приходили уже такие учителя, которые с этой ученической элитой могли совладать. Так в школе собрались элитные преподаватели.
А когда 2-я школа уже начала греметь по Москве, уже слышалось, что после пушкинского лицея другой такой школы не было, начался третий поток – поток академиков и членов-корреспондентов, которые приходили к Владимиру Федоровичу и просили принять их детей."

















